Избитый и ограбленный чиновник тоже сразу понял, что случившееся с ним – это его проблема, и только его. Он и хотел заявить о похищении дочери, но сразу вспомнил, как по делу Овечкиных в результате действий группы захвата погибло девять человек, а около сорока получили увечья, и некоторые из них остались инвалидами на всю жизнь. Сами Овечкины убили только подвернувшуюся стюардессу и самих себя, когда в салон самолёта, где находились люди, и без того запуганные террористами, ворвался автоматчик, дал очередь и снова закрыл дверь. А когда пассажиры начали прыгать из горящего самолета, который, в конце концов, был полностью уничтожен огнём, их били прикладами, глушили, пинали. Штурмующие самолёт позднее пояснили свои действия, что это делалось для того, «чтобы не разбежались, а вдруг это и были террористы!». Их действия отличались обычным для того времени непрофессионализмом. Не умели тогда ещё заложников освобождать, не обладали такими важными и нужными навыками для жизни в обновлённой России, потому что этому тоже не один год учиться надо. Но кто мог в те дни предположить, что в Стране Советов вообще появится такое явление, как терроризм? Да никто. Кто мог представить себе, что обычные провинциальные музыканты-самоучки додумаются ополчиться против этого «бескомпромиссного строя, поставившего их в унизительное положение жалкого выживания». «Бескомпромиссный» себя в обиду не давал и защищался, как мог. Тогда в газетах писали, что всю эту странную семейку обуяла гордыня, что они даже учёбой в институте Гнесиных побрезговали, возомнив себя настоящими профессионалами – дети алкоголика и какой-то тёмной необразованной бабы, которая зачем-то поклялась никогда не делать абортов. Вот и нарожала чуть ли не дюжину детей, не имея при этом ни необходимой для такого поголовья жилплощадью, ни денежных накоплений. И музыкантами они были так себе, потому что музыка никогда не была для них образом жизни, творчество не являлось сутью и смыслом бытия, а всего лишь способом качественно изменить свою жизнь. Страна хотела видеть их на сцене, но бесплатно, а они оказались простыми и грубыми парнями с простыми и грубыми мечтами о роскошной и беззаботной жизни. Тогда это называли «элементами сладкой жизни», которые не должны были стать доступными для простых советских плебеев, но вот стали, и пожалуйста, чем вам это обернулось! Только спустя много лет о них скажут, что они просто хотели жить по-человечески, и именно это преступное для строителя коммунизма желание довело их до отчаяния…
Вот и несчастный отец был в отчаянии: а ну как его кровиночку убьют! Не бандюги эти, которые ему морду всю разбили, а сама милиция. Как начнут палить без разбора – где свои, а где враги: пущай в морге потом разбираются. Да и кто их искать станет? Как их найдёшь, где? Трудно найти человека по одним только наружным приметам, особенно если он принадлежит к рабочему сословию, где все на одно лицо: с заострившимися и резкими чертами, с тёмными тенями под глазами и скулами, с презрительным изгибом рта и насмешливой ненавистью в глазах. Чёрные спецовки, чёрные руки, чёрные тени на лицах. Сами. как длинные чёрные тени, пришли и ушли… Негры, одним словом! Жилистые и злые. Живучие, как негры: год их не корми, зарплату не плати, а они всё живы, да ещё и вкалывают, черти! На него, на белого человека, разумеется. Негры ведь белому человеку тоже все на одно лицо кажутся, и сомалиец на его взгляд абсолютно ничем от алжирца не отличается. Хотя, возможно, сами негры и не согласятся с этим и докажут, что между сомалийцем и алжирцем имеется тысяча и одно отличие. Да только кому это может быть интересно? Только этнографу узкого профиля.
Ограбленный чиновник был очень шокирован таким поведением этих самых «негров». Он, честно говоря, не ожидал такого от них. Ему в какой-то момент его партийной биографии стало казаться, что народ в
А эти голодранцы вдруг так дерзко отпинали его ногами, забрали все деньги и, самое дорогое, что не купишь ни за какие миллионы – дочь, маленькую девочку, за которую он не отдал бы и миллиард! Но у него не было таких денег.
