Волков и его стихийно возникшая банда пришли на квартиру и поделили между собой деньги. Каждому досталось по пачке долларов – валюта, тогда ещё не имевшая такого хождения в России, какое заимеет вскоре, когда рубль окажется на вторых и даже на третьих ролях, если не на четвёртых, – и по две тысячи рублей «с копейками». Девочка пришла в себя и спросила: где я? Ей кратко объяснили: так надо. Она поняла, что ответа не получит, поэтому больше вопросов не задавала. Сидела на диванчике и смотрела на незнакомых мрачных дядей большими и серьёзными глазами, какие бывают только у детей. «Дяди», честно говоря, сами не знали, зачем взяли её с собой. Вошли в раж, захотелось увидеть страх на лице её отца, который ещё недавно важно расхаживал перед ними господином и обзывал их голью-шмолью и дармоедами. Увидели не страх, а ужас и крайнюю степень отчаяния. Может быть, у него даже случился инфаркт. Не молодой ведь уже, под полтинник. А дочка такая юная. Волков сразу смекнул: как пить дать, поздний ребёнок. А поздние дети самые дорогие… И что теперь?
Девчонка их совершенно не боялась. Она не представляла себе, что эти мужики могут ей причинить хоть какой-то вред. И такая уверенность в этом от неё исходила, что они и в самом деле не испытывали никакого желания её в этом разубеждать. Современные дети, которые теперь с пелёнок слышат про всевозможные извращения мира взрослых, про секс, про все его разновидности; про то, что этот самый секс может применяться и как средство наказания и унижения человека человеком, и может быть обращён против ребёнка и даже младенца, оказавшись в такой компании, не чувствовали бы себя так спокойно, как она. Теперешние девчонки двенадцати лет, её сверстницы, вытолкнутые современным укладом семьи и общества на улицу, в ночные клубы и на всевозможные тусовки, в этом нежном возрасте уже могут иметь далеко не нежные представления о жизни и своём положении в ней. Они ведут себя, как взъерошенные зверьки, слабые, но очень кусачие, очень злые на мир, на себя в этом мире. А эта сидит на диванчике, обхватив коленки. Увидела болтающуюся на нитке пуговицу на куртке у электрика: «У вас пуговица оторвалась. Если вы мне иголку найдёте, то я могу пришить». Электрик растерялся: да не надо. Остальные вздрогнули, переглянулись: что же нам с ней делать? Боятся этой мысли больше, чем сама девчонка их всех. Она их вообще не боится. А чего же ей их бояться? Она же ребёнок. А любой ребёнок – это святое, будущее нации, поэтому это будущее никто не станет обижать, так как это невыгодно всей нации. Зачем её обижать этим, пусть немного странным, но всё же мужчинам? Мужчина – эта сила, которая, если ей уж очень приспичит, станет мерить себя только другой такой же силой, а уж никак не степенью сопротивления такого воробышка. Хотя в свете новой философии, когда следует делать то, что выгодно, именно ребёнка обижать легче, чем других. Это же не на мощного быка нападать, в самом деле. Бык-то может растоптать и покалечить, а ребёнок ничего не сделает. Не может ни сдачи дать, как следует, ни защитить себя. Ну разве не разумно и не выгодно именно на нём выместить всю свою накопившуюся ярость на эту проклятую жизнь?.. Ну да, ребёнок – это будущее, а тут вдруг будущего ни у кого не стало. Мифы о светлом будущем сменились реальностью с мрачным настоящим. Будущим вообще перестали интересоваться. Всё больше возгласов о непоправимом прошлом, где всё было не так, оказывается, как ещё недавно мы все думали, ну и об этом безрадостном настоящем, в котором приходится решать вопросы своего чисто биологического выживания. Не до будущего.
