– Это было убийство! – кричит Бен хриплым, надрывным голосом. – Я его видел. Да, он висел там, но он не сам повесился. И его всего изрезали! Разделали, как свинью!
Бен переводит обвиняющий перст с Пула на остальных ребят.
– Это сделал кто-то из вас! Это вы, сволочи, убили его!
И в этот миг происходит сразу несколько вещей.
Джонсон, возникнув рядом с Беном, словно призрак, аккуратно снимает мальчика с кровати и толкает его на пол. Здоровяк наваливается на него сверху и бьет кулаком. Бен кричит от боли. Эндрю бросается вперед, хватает Джонсона за руку, отчаянно пытается оттащить его от Бена. Пул кричит на Эндрю, на Бартоломью, на всех.
– Довольно! Дерзость! Ложь! – Он выкрикивает каждое слово, как приказ, как приговор от самого Господа Бога.
Как это ни дико, но Бартоломью начинает смеяться:
– Дурак!
Пул бросается вперед. Он хватает Бартоломью за воротник, рывком подтягивает его к себе. Голова Бартоломью запрокидывается, но он не сопротивляется.
Пул поворачивается к Джонсону, стоящему лицом к лицу с Эндрю. Молодой священник сжал кулаки и загораживает собой съежившегося Бена.
Кажется, Джонсон может и убить.
Отец Пул толкает Бартоломью к Джонсону. Тот хватает мальчика за руку.
– Отведите его в яму. Проследите, чтобы никаких одеял.
Я всматриваюсь в лицо Бартоломью: он должен был бы возмутиться, расстроиться, испугаться. Но он лишь улыбается. Словно… словно он знал, что так и будет. Словно хотел устроить хаос. Словно он все это спланировал.
Пул тычет пальцем в хнычущего Бена, который так и лежит, скорчившись на полу. От его безрассудной ярости не осталось и следа, словно она вытекла из опрокинутой чашки.
– И этого тоже.
Бен вскакивает на ноги. Его глаза стали огромными, словно блюдца. Он бежит в угол спальни. Я никогда не видел такого неподдельного ужаса на человеческом лице.
– НЕТ!
Джонсон, крепко сжимая руку Бартоломью, пристально смотрит на Эндрю.
– Вы слышали его, – говорит он.
Скрепя сердце Эндрю отходит в сторону.
Не медля ни секунды, Джонсон подходит к Бену, вытаскивает его из угла с такой силой, что удивительно, как у мальчика не оторвалась рука. Ноги ребенка подкашиваются, и он падает на пол. Джонсон тащит кричащего Бена, как швабру.
– Нет! Нет, отец, пожалуйста! О Боже, о Боже, нет, не с
Эндрю закрыл лицо руками. Уайт весь дрожит, но открывает половинку двойных дверей спальни.
Бен так отчаянно сопротивляется, что Джонсон вынужден отпустить Бартоломью. Тот удивляет всех еще раз и сам проходит в двери, оказываясь в коридоре. Он идет легкой, расслабленной походкой, высоко подняв подбородок. Повернувшись к Джонсону, он произносит ровным голосом, словно речь идет о погоде:
– Я сам дойду, брат Джонсон. Я не доставлю вам хлопот.
Джонсон кряхтит и тащит Бена к выходу. Мальчик кричит так, будто его убивают прямо у нас на глазах, сжигают на невидимом костре.
Мы с Дэвидом застыли возле кроватей. Кажется, в спальне все уже на ногах, хотя я даже не помню момента, когда вскочил с постели. Мне так хочется что-то сделать, хоть что-нибудь. Но я ничего не могу. Только с ужасом смотреть на происходящее.
– Отец Пул! Душой клянусь, я буду послушным! О, отец, пожалуйста! Не отправляйте меня в яму с ним. С ним что-то не так, отец. Не так…
Бен безутешно рыдает. Он раздавлен. Он указывает на Бартоломью, идущего впереди и уже исчезающего в полумраке коридора:
– Пожалуйста, только не с НИМ!
Следом исчезает и Бен. Джонсон утаскивает его в темноту через дверной проем. Удаляясь, его крики и мольбы гулко разносятся под сводами, как будто его тащат не по коридору, а через портал прямо в преисподнюю. Мне кажется, именно так это и должно звучать. Все происходящее – сущий кошмар.
Пул устало поворачивается к нам. Его потное морщинистое лицо снова невозмутимо. В спальне повисла мертвая тишина.
– Дети, вы
Никто не двигается. Никто не дышит.
Я смотрю на Эндрю, но он избегает моего взгляда и прикрывает рот дрожащей рукой.
Пул улыбается. Его губы сворачиваются, словно прокисшее молоко.
– До встречи в столовой через час. Не забудьте привести себя в порядок и подготовиться к обеду. И помните, завтра утром поминальная служба. Не опаздывайте.
Пул уходит, взмахнув черной сутаной, в вихре неприязни. Уайт следует за ним. Эндрю выходит последним и закрывает за собой дверь. Никто из них не оглядывается.
– Да пошел он.
Я оборачиваюсь и вижу Саймона, сильного и уверенного. Его взгляд устремлен на двери, на лице застыло выражение, которого я у него никогда прежде не видел.
Чистая ненависть.
Больше никто не произносит ни слова.
Ветер усиливается с каждой секундой.
Как только они выходят на улицу, порыв ветра срывает с Джонсона капюшон, его растрепанные волосы падают на лицо, лезут в глаза: длинные сальные пряди взметаются к небу, словно лягушачьи языки в поисках мух.
