Я пользуюсь моментом и наблюдаю за Эндрю, который сидит напротив меня, тихий и задумчивый. Мы занимаем наши обычные места за одним из массивных столов, каждый раз выбирая его на время моих ежедневных занятий, моей подготовки к священству.
Чувствуя его отчуждение и рассеянность, я сомневаюсь, уместно ли сейчас сообщить о своем решении.
Однако когда он поднимает на меня взгляд, сосредоточенный и настороженный, я просто опускаю глаза в книгу, лежащую передо мной, и держу рот на замке, оставляя свои откровения при себе. Я не готов. Особенно сейчас, когда в приюте так неспокойно после смерти бедного Бэзила, а некоторые сироты ведут себя так странно. Все остальное сейчас кажется банальным. Не важным. К тому же я знаю, что мое решение разобьет ему сердце, и я решаю подождать, пока все не наладится, пока зараза, которая просочилась в приют и действует на его обитателей, не вернется во тьму, откуда пришла.
Открытая книга на столе передо мной написана на латыни, языке, которым я медленно овладевал долгие годы. Я могу читать и говорить на нем, но по какой-то причине испытываю трудности с письмом. Когда я пробую писать, слова теряют смысл, и я перестаю понимать, как выстроить их в предложение. К счастью, писать на латыни мне вряд ли придется. Священнику, достаточно читать и говорить на этом древнем языке, и даже это, на мой взгляд, уже анахронизм, скорее дань традиции, чем признак образованности, скорее ритуал, чем помощь тем, кто хочет быть ближе к Господу. В религии так много церемоний, что я иногда задумываюсь, не увязли ли в них священники вроде Пула настолько, что забыли о духовной стороне дела. Эта мысль огорчает меня, но также укрепляет в решении не надевать сутану.
Меньше всего мне хочется стать таким священником – или человеком, – как Пул. Я не хочу быть рабом протокола. Как простой смертный, я мог бы совершенствоваться духовно. Пусть я не смогу носить сутану и у меня не будет права благословлять по всей форме, но я смогу молиться за себя, за Божию Благодать и за ту жизнь, которую мы выбираем. Этого будет достаточно.
–
–
–
Внезапно на меня накатывает злость на Эндрю за то, что он поправляет меня, за то, что я здесь, читаю этот дурацкий мертвый язык, за то, что он не спас Бэзила. Я захлопываю книгу.
– Тогда сами и читайте эту проклятую книгу.
– Питер!
Я откидываюсь на спинку стула, хмурясь. Эта вспышка совершенно на меня не похожа. Ну, по крайней мере, не похожа на меня сегодняшнего. В детстве я постоянно отлынивал от занятий, часто вызывая у Эндрю раздражение. Сейчас же я чувствую себя глупо. Веду себя, как обиженный ребенок. Но мне все равно. Глупо учить латынь, учитывая недавние события. Но еще нелепее учить ее, осознавая, что она никогда мне не пригодится.
Я скрещиваю руки на груди и крепко прижимаю к себе.
– Дурацкий язык, – бормочу я, отчего чувствую себя еще глупее.
Эндрю едва сдерживает улыбку. Уверен, что по-своему его даже забавляет эта вспышка гнева, но я также знаю, что он переживает за меня и других воспитанников. Последние несколько дней ему тоже дались тяжело. Я опускаю руки и стараюсь успокоиться.
– Простите, Эндрю. Просто накипело.
– Все в порядке, Питер. Сегодня всем было нелегко. – Он на мгновение задумывается и внимательно смотрит на меня. – Но ты хорошо справляешься. Ты почти готов.
– Готов ко всему, кроме латыни, – говорю я как можно непринужденнее.
Он смеется и кивает.
– Без сомнения, работы еще много. Но, как я уже говорил, сегодня был тяжелый день. Я знаю, что ты голоден, устал и расстроен, как и все мы. – Он хмурится и подается вперед. – Если хочешь поговорить о Бэзиле, я готов тебя выслушать. Знаю, ты любил его. Как и я. То, что произошло… – он качает головой, – просто ужасно. Это не поддается никакой логике.
Я опускаю руки и тяжело вздыхаю.
– Я в порядке, отец. Все это ужасно, как вы и сказали. И грустно. Но… есть кое-что еще.
Я ему не признаюсь.
– Да? – говорит он и ждет, откинувшись на спинку стула.
Я осторожно подбираю слова.
