– В общем, он был моим другом. Нашим другом и нашим братом. – Я не знаю, что еще сказать. Позади себя я чувствую тяжесть его тела, которое лежит в гробу и ждет погребения. Я еще раз окидываю взглядом лица и в смятении замечаю, что несколько ребят в задних рядах о чем-то шепчутся. Мне кажется, что говорят они явно не о Бэзиле, и меня переполняет гнев.
И вдруг раздается стук в двери часовни. Меня охватывает волнение. Слышали ли остальные этот звук? Или он лишь плод моего воображения? Я выжидаю, прислушиваясь…
Опускаю взгляд на потертую кафедру, раздраженный и подавленный, и скомкано заканчиваю свою речь.
– Перед едой он всегда молился святым, – говорю я, не поднимая глаз. – Я знаю, что они ждут его на небесах.
Я киваю Пулу, дав понять, что закончил, покидаю кафедру и спешу обратно на свое место. Я стараюсь ни на кого не смотреть. Когда я сажусь, ловлю взгляд Эндрю. Он улыбается мне, и меня немного попускает. Но все равно сижу, понурив голову. Мне хочется, чтобы это поскорее закончилось.
Пул возвращается на свое место. Он не утруждает себя вопросом, хочет ли высказаться кто-нибудь еще. Он знает, что в этом нет смысла.
– Господь всегда присматривает за нами, дети. Защищает нас. – Его глаза блуждают по рядам, и я смотрю в пол, избегая его взгляда. Наконец он закрывает глаза. Я следую его примеру. Я рад темноте и тому, что эта ужасная церемония подходит к концу.
– Помолимся.
В темноте у себя внутри я представляю лицо Бэзила. Вспоминаю, как он смеялся. Я размышляю о дарованной ему жизни и молюсь за его вечную душу.
Тяжелый стук в дверь часовни прерывает мои мысли.
Словно сотни разъяренных душ колотят в них кулаками, требуя впустить их.
Я открываю глаза, и в царящей суматохе не вижу, кто на меня нападает. А потом становится уже поздно.
Когда раздается стук в двери, Эндрю вскакивает на ноги.
Джонсон, всегда начеку, уже шагает по проходу навстречу прервавшему церемонию звуку.
Несмотря на шум, Пул продолжает читать молитву; то, что он повысил голос, – единственное подтверждение того, что он вообще слышал стук. Мальчики ерзают на своих местах и во все глаза наблюдают за Джонсоном, который, пыхтя, направляется к дверям часовни.
Подойдя, он толкает их.
– …Святой Отец, благослови нас всех…
– Тут заперто! – кричит Джонсон, перебивая благословения Пула, словно это бормотание нищего попрошайки во время пожара.
Эндрю видит, как Джонсон снова и снова наваливается на двери, и на него мало-помалу накатывает паника.
Двери не поддаются.
Джонсон колотит по ним и яростно орет:
– Ублюдки! Откройте двери!
Эндрю морщится от этого ругательства и инстинктивно смотрит на Пула, который, кажется, наконец-то прервал молитву.
Из вестибюля доносится смех. Тот, кто смеется, стоит вплотную к дверям, с той стороны. В этот момент Эндрю понимает, что, хотя он так и не сосчитал всех детей, его интуиция не подвела и правильно оценила количество присутствующих.
Нескольких человек определенно не хватает.
Половина ребят вскочила со своих мест и со злорадными ухмылками наблюдает, как Джонсон колотит в тяжелые двери кулаками.
А тем временем Саймон повернулся спиной к дверям, как будто ему не интересно, что там, за ними. Он невозмутимо стоит в проходе, глядя на Пула, и протягивает к нему руку.
На предплечье у него глубокие порезы. От запястья до локтя пролегли алые полосы.
В другой руке он держит большой нож.
– Отец, посмотрите, что я наделал, – говорит он. – Вы мне поможете?
Поразительно, но отец Уайт первым оказывается рядом с мальчиком. Он встает перед ним на колени, хватает раненую руку, осматривает порезы.
Эндрю слишком поздно замечает, как изменился взгляд Саймона. Он больше не встревожен и не напуган.
Он в ярости.
Прежде чем Эндрю успевает предупредить старика, проклятия Джонсона достигают апогея. Эндрю, переводя взгляд с окровавленной руки Саймона на Джонсона, колотящего в двери часовни, едва ли замечает, как два мальчика, смеясь, пробегают по проходу мимо отца Пула.
Проследив за ними, Пул видит, как они опрокидывают один из больших канделябров.
– Мальчики! – одергивает он их, но все вокруг пришло в движение. – Мальчики, – повторяет он, но уже не знает, к кому обращается.
Воздух прорезает влажный гортанный крик, и Эндрю быстро переключает внимание снова на Саймона и отца Уайта. Саймон вонзил нож в горло священника. Выпученные глаза старика похожи на вареные яйца. Кровь хлещет из раны, Уайт выскальзывает из рук Саймона и падает навзничь на пол.
– Нет, – бормочет Эндрю. – Нет…
Он говорит так тихо, что его никто не слышит. Он знает, что нужно говорить громче, кричать, отдавать приказы. Но он в ступоре и захлебывается словами. Он делает шаг вперед, зная, что должен помочь отцу Уайту, должен вытащить нож из горла священника, но тут же останавливается как вкопанный, разинув рот.
– О Боже.
То, что разворачивается перед его глазами, просто невозможно. Настоящий кошмар.
