Мальчики в долине полностью

Он изо всех сил старался вести себя тихо, перестать хныкать и шмыгать носом. Ему казалось, что мать стоит рядом и исподтишка прислушивается, словно паучиха, нащупывающая изогнутой лапой нить липкой паутины, ожидая, когда она завибрирует.

– Я тебя слышу!

И он снова начинал ныть, понимая, что делает себе только хуже. Но он был совсем малыш, не старше четырех лет. Чаще всего он даже не понимал, в чем провинился.

Обычно через несколько часов мать выпускала его из чулана. Случалось, что он сидел там до вечера. Пару раз он спал там до утра.

Это было жутко.

Когда он повзрослел, то задним числом начал понимать, что, сидя в чулане, он слышал мышей или крыс, шуршавших за стенами и под половицами. Но в детстве ему казалось, что это за ним пришли призраки или упыри. Несколько раз он чувствовал, как чьи-то лапы пробегают по его растопыренным пальцам, и кричал, моля о пощаде. Он пытался всю ночь простоять на ногах, но через некоторое время так уставал, что был вынужден сесть и, дрожа, прислонялся к полкам с хламом, с которым ему приходилось делить пространство чулана.

Однажды он проснулся в темноте, когда что-то ползало у него в волосах.

Что-то большое.

Он кричал и плакал, умолял мать выпустить его. Кричал, что в чулане что-то есть. И это что-то – в чем он не сомневался в глубине души – хочет укусить его, изгрызть щеки и мочки ушей, вонзить крошечные зубки в его глазные яблоки, пока он спит.

Боязнь замкнутых пространств, страх быть погребенным заживо – вот почему он выбрал пожизненное служение церкви и Пулу вместо еще пяти или шести лет тюремного заключения. После того как его закопали в том ящике – худшее наказание, которое он мог себе представить, – Джонсон понял, что не выживет в тюрьме. А если выживет, то потеряет рассудок, а такая судьба гораздо хуже смерти.

И вот теперь, невероятно, непостижимо, эти маленькие придурки снова заперли его.

Он этого не потерпит.

– Выпустите меня, проклятые сопляки! – ревет он, снова и снова налегая на дверь плечом.

Наверное, они что-то просунули между ручками. Что-то длинное и тяжелое. Возможно, лопату, думает он, тяжело дыша и снова наваливаясь, не обращая внимания на боль в руках и в плече. Что ж, я могу сломать лопату! Сейчас увидите!

Только когда он чувствует запах дыма и слышит нарастающие крики, он наконец обращает внимание на происходящее в часовне у него за спиной.

– О господи Иисусе.

Он в ужасе смотрит на объятый пламенем алтарь. Одни мальчики убегают. Другие нападают. Отец Уайт лежит в проходе, как тряпичная кукла, алая кровь хлещет из раны у него на шее, его безжизненные глаза широко раскрыты и смотрят в потолок, в никуда. Джонсон делает шаг вперед, не зная, за что хвататься первым.

Я должен выбраться отсюда, думает он, но мысль звучит уже не так настойчиво. Хаос, царящий вокруг, заглушил даже панику, охватившую Джонсона, когда он понял, что они заперты.

Возле небольшого возвышения он замечает несколько лежащих тел. Пул и Эндрю валяются на полу, а дети бьют и пинают их ногами.

Если Пул умрет…

Страшно даже подумать. И он не думает.

– Нет! – вопит он и устремляется от дверей, от свободы, к алтарю часовни. К Пулу.

– Прочь с дороги, ублюдки! – орет он на каждого ребенка, который оказывается на его пути, без разницы, молит ли он о помощи или замахивается на него кухонным ножом.

Один мальчик зажал ржавые гвозди между пальцами и, стиснув кулак, бегает от ребенка к ребенку, нанося им удары. Он поворачивается к Джонсону и бьет его в живот. Мгновенная жгучая боль пронзает его.

Тайсон, рассеянно думает Джонсон. Это малыш Тайсон. У него красивый голос, он любит петь церковные гимны. А сейчас этот засранец ударил меня в живот.

Джонсон хватает Тайсона за горло и, не колеблясь, ударяет в лицо кулаком. Под костяшками пальцев раздается приятный хруст. Тело обмякает, и Джонсон отпускает его. Мальчик оседает на пол, пригоршня гвоздей разлетается по полу, как просыпавшаяся мелочь. Джонсон переступает через тело и снова устремляется вперед.

Наконец он добегает до избиваемых священников, хватает первого же мальчишку за рубашку, вытягивает из кучи и отшвыривает в сторону. Остальные обращают к нему свои потные и ликующие лица. Справа раздается визг, и он оборачивается в тот момент, когда Фрэнки, пузатый итальянец, который все время над чем-то смеется, забравшись на скамейку, прыгает на него сверху. Его тонкие руки обвиваются вокруг шеи Джонсона, пальцы впиваются в пряди длинных волос. В следующее мгновение мальчик впивается оскаленными зубами в его щеку.