Мальчики в долине полностью

– Как-то ночью ты напился. Сильно напился. И ударил жену, когда она держала на руках славного крошку Уильяма. Кстати, мне нравится это имя. Оно такое… уютное, правда?

– Откуда ты… – Джонсон сглатывает, от глубоко похороненных воспоминаний горло перехватывает болью. – Прошу, прекрати.

– Ты так сильно ее ударил, что она упала с лестницы. Пролетела ступенек десять или даже двадцать, я прав? Упала с той лестницы, что вела от твоей дерьмовой клетушки к входной двери дома, который ты делил с другими жалкими, несчастными людишками. Она упала с лестницы и больше не двигалась. И Уильям тоже больше не двигался. И не плакал. И вообще ничего не делал. Помнишь?

Джонсон кивает. Он рыдает, стоя на коленях.

– Да, – всхлипывает он.

– Потому что его черепушка раскололась, как яичная скорлупка. Мозги вытекали из нее, как желток. А его мать, твоя жена, свернула свою чертову шею! – Бартоломью выпрямляется, широко раскрыв глаза от восхищения. – Представляю, какой это был для тебя удар, брат Джонсон. Я бы сказал, в самое яблочко.

Джонсон вспоминает события той ночи. У него больше нет семьи. Полиция забирает его. Соседи орут. «Это был несчастный случай – кричал он, и кричал, и кричал, пока не охрип. – Несчастный случай!»

Что-то падает из люка и с глухим стуком приземляется на грязную землю у ног Бартоломью. Мальчик наклоняется и поднимает его.

Это молоток-гвоздодер.

– Итак! – поводив молотком перед глазами Джонсона, Бартоломью опускает его. – Сейчас мы здесь. И нам еще много нужно сделать.

Бартоломью подходит к Бену, который больше не прячет лицо, а наблюдает за ними широко раскрытыми глазами, и бросает молоток к его ногам.

– Я предоставлю каждому из вас одинаковый выбор. Бен, если пожелает, может взять в руки этот молоток и раскроить им твой череп. Расколошматить твою тупую башку, пока от нее не останется кровавое месиво и раскроенные кости. Как у малыша Уильяма. А теперь самое интересное. Ты слушаешь, брат Джонсон? Поверь мне на слово: ты и пальцем не пошевелишь, чтобы остановить его. Ты не будешь сопротивляться и почувствуешь каждый удар, хруст каждой сломанной кости. А тем временем свет начнет меркнуть в твоих глазах, и кровь будет течь из ушей и носа, а потом ты услышишь, как замедляется биение твоего сердца – все тише, тише, пока ты не рухнешь на землю… и не умрешь.

Бартоломью снова поднимает молоток. В каком-то дальнем безумном уголке сознания Джонсон отмечает, что Бен ни на дюйм не сдвинулся с места, чтобы взять его.

– Или… ты убьешь Бена. И тогда будешь жить. – Бартоломью словно стал больше, его голос гулко разносится по яме. – Но твоя жизнь больше не будет принадлежать Пулу, брат. – Он выплевывает последнее слово как оскорбление и широко улыбается. Слишком широко. – Твоя жизнь принадлежит мне. Нам.

Голоса наверху улюлюкают и смеются. Раздается стук палок и ног по занесенному снегом дереву. Удары нарастают – становятся настойчивее, быстрее, громче. Хаотичный ритм заполняет яму, затуманивая сознание Джонсона. Чувство вины, ненависть, ярость и сильный страх захлестывают его, как ледяная вода. У него в груди, глубоко в душе, словно что-то срывается с места – он почти физически ощущает потерю – и выскальзывает, просочившись сквозь плоть, наружу – в окружающую мерзость, в лежащую по ту сторону бездну, в ту вечную тьму, которая только и ждет, чтобы поглотить то, что мы теряем, раздаем, что у нас отнимают.

– И последнее, – продолжает Бартоломью, – вы оба можете отказаться убивать друг друга, поверьте, лично я верю в свободу воли. В этом случае те, кого вы слышите наверху, спустятся сюда… и убьют вас обоих. Порубят вас на куски и скормят земле ваши внутренности.

Быстро, как паук, Бартоломью подбегает к Джонсону на четвереньках, хватает его за волосы и приподнимает голову. Его черные сверлящие глаза впиваются в Джонсона, растворяя все чистые помыслы, что в нем еще оставались.

– Ты видел, что мы сделали с лошадьми, брат Джонсон? – не столько говорит, сколько шипит он. Слов почти не разобрать. – То же самое мы сделаем с тобой, Тедди. Выпотрошим и закопаем твои кости в этой выгребной яме. – Бартоломью отворачивается и сплевывает. – Хотя ты и этого не заслуживаешь.

Джонсон потерянно и устало качает головой. Его тело онемело от холода.

– Нет, – говорит он, испытывая отвращение к своему скулящему голосу.

Бартоломью отпускает волосы Джонсона, выпрямляется и делает шаг назад. Его рот больше не ухмыляется. Серьезный и собранный, он говорит отрывисто и прямо, голосом человека, привыкшего отдавать приказы.

– Тогда сделай что должно.

В голове Джонсона проносится завывающий ветер. Наполняет его и поглощает. В мозгу крепнет визжащая черная буря: тысячи насекомых громко клацают челюстями и перебирают лапками, заглушая все мысли, все рациональные решения. Всю надежду.

Он с удивлением понимает, что встал на ноги.

Его тусклый взгляд перемещается на маленького мальчика в углу, который тоже смотрит на него.