Мальчики в долине полностью

Но Бартоломью не отступает и не выглядит испуганным. Наоборот, в задумчивости подпирает пальцем подбородок, как врач, обсуждающий своего пациента с коллегой.

– Я бы сказал, что он страдает от необходимости сделать выбор. И никак не может решить, каким же он будет.

Дыхание Бена становится тяжелым. И учащается.

Джонсон смотрит на съежившегося в углу мальчика.

– Это правда, Бен? Что случилось? Какой выбор ты должен сделать?

Глаза Бартоломью расширяются от притворного изумления.

– Прямо сейчас, например, он не может решить, убить тебя… – Он бросает на Бена печальный родительский взгляд. – Или умереть самому.

Джонсон ничего не говорит – на ум не приходит ничего, кроме пустых слов и бесполезных идей, как будто он переворачивает колоду покерных карт в поисках туза, но на лицевой стороне каждой из них видит лишь пустоту. Он не в состоянии думать. Не может ответить. Он просто оглядывает яму, как будто ответы выползут из глиняных стен, словно черви.

Снаружи раздаются голоса. У него над головой. Он с удивлением смотрит вверх, на открытый люк. Над ним появляются тени, заслоняя меркнущий дневной свет.

– Брат Джонсон?

Он резко оборачивается к Бартоломью, который смотрит на него с насмешкой. Джонсон пытается что-то сказать, но не издает ни звука. Губы у него дрожат, как будто он сейчас разрыдается перед этим сопляком. Сверху раздается громкий стук. Он задыхается от страха, снова смотрит на люк, на колеблющиеся тени. Слезы щиплют глаза, рыдания вырываются из горла.

– Ты в порядке, брат Джонсон? – спрашивает Бартоломью и указывает на холодный земляной пол. – Может, тебе лучше присесть.

Острая жгучая боль пронзает его мозг, как будто ему в лоб воткнули раскаленную иглу. Перед глазами – белая вспышка, он кричит, лицо искажается гримасой, он хватается за голову. Ноги у него подкашиваются, и он валится на землю, как тряпичная кукла. Теперь уже безудержно рыдая, он пятится назад и прислоняется спиной к влажной, холодной стене.

Господь всемогущий, помоги мне. Позволь мне ПОДУМАТЬ.

Бартоломью приближается к нему. Голоса наверху становятся все громче.

Раздается смех.

– Я нашептал ему кое-что, брат Джонсон. Бену. Пока ты в приюте развлекался с остальными, и я слышал, там было очень весело, я сидел здесь. И шептал. Думаю… – Он поворачивает голову и смотрит в угол, где сидит съежившийся Бен, потом опять на Джонсона. – Думаю, я напугал его. Он почти все время молчал. Наверное, ему не понравилось то, что я сказал.

Он еще на шаг приближается к здоровяку, который теперь сидит на земле в той же позе, что и Бен, прижавшись к стене и подтянув колени. Бартоломью наклоняется и касается руками его колен, словно обращается к маленькому потерянному ребенку.

– Можно я кое-что нашепчу тебе, брат Джонсон?

– Отвали от меня, – говорит Джонсон.

И вдруг его измученному сознанию Бартоломью предстает не мальчиком, а змеем. Черноголовым змеем, метящим красным языком ему в лицо. Щелк, щелк, щелк. Нет! Вот он уже превратился в козла, рогатого и черного, как сама смерть. Джонсон моргает. Теперь он видит прекрасную улыбающуюся женщину, полностью обнаженную, омытую кровью.

Джонсон стонет и крепко зажмуривается.

Когда он открывает глаза, перед ним снова мальчик. Бледный, тоненький, как молодой саженец, ребенок. Слабый и истощенный, с глазами лани и нахальным выражением лица.

Должно быть, ударился головой о камень сильнее, чем я думал, думает он. Со мной что-то не так… что-то нарушено в голове. Мысли путаются. Мне нужна помощь, да, мне нужна медицинская помощь. Мне нужно выбраться ОТСЮДА.

Бартоломью тычет пальцем в голову Джонсону.

– Ты заснул?

Джонсон ударяет его по руке и всхлипывает:

– Убирайся!

– Вот что интересно, – говорит Бартоломью, молниеносно отдергивая руку; его совершенно не пугает гнев Джонсона.

Тело мальчика завораживающе раскачивается из стороны в сторону, лицо колеблется, скользит и дрейфует, как будто оно под водой. Джонсон трет глаза, под веками грязь смешивается с кровью. Мужчина отчаянно пытается избавиться от этого наваждения.

– До того как ты стал прислуживать Пулу, ты был не самым праведным человеком. Ты был женат, я прав?

– Заткнись, – говорит Джонсон почти безразлично. Его глаза плотно закрыты, челюсть сжата. Он бормочет все молитвы, которые только может вспомнить. Кровавая рана на голове пульсирует болью и горит огнем.

– Да, ты был женат. И у тебя был прекрасный малыш. Разве не чудесно? Ты помнишь его, Тедди? – Бартоломью на мгновение замолкает. – Ты же не против, если я буду так тебя называть? Знаю, это немного по-панибратски. Может, брат Джонсон все-таки лучше, хм? Мы же с тобой не то чтобы друзья. Пока.

Бартоломью подмигивает и весело продолжает, словно вспоминая любимую шутку.