Удушающая жара продолжала нависать над Восточным побережьем и над большей частью Америки на той неделе, но парням жара не мешала откусить свой кусочек Большого Яблока. Они посетили Мавзолей Гранта, пытались забраться на борт «Куин Мэри», но их прогнали с судна, исследовали территорию Колумбийского университета, обошли Рокфеллеровский центр, погуляли туда-сюда по Бродвею и поели в ресторане «Джек Демпсис». Они зашли всем скопом в «Бурлеск Минскиз» и вышли с ошеломленными глазами и застенчивыми улыбками, хотя Джонни Уайт выразил свое личное мнение в своем дневнике: «Это было грязно». Они бродили по Уолл-стрит, вспоминая приглушенные голоса их родителей, с ужасом обсуждавших это место в 1929 году.
Парни проехали на метро до Кони-Айленда и увидели, что сотни тысяч ньюйоркцев опередили их, приехав сюда, чтобы убежать от удушающей жары Манхэттена даже посреди рабочей недели. С досчатой тропинки, по которой они шли, было видно, что, насколько хватало глаз, пляжи были темные от количества тел, раскинувшихся на песке. Ребята пробирались через толпу, пораженные тысячами голосов Нью-Йорка – матери кричали на детей по-итальянски, пуэрто-риканские мальчишки верещали по-испански, престарелые мужчины обсуждали что-то на идише, девочки разговаривали по-польски, шаловливые малыши звали друг друга на десятках различных вариантов английского, их акценты были сформированы под влиянием Бронкса, Бруклина или Нью-Джерси. Парни перекусили хот-догами за пять центов в кафе «Нейтонс», поели сахарной ваты и выпили ледяной кока-колы. Они покатались на сорокапятиметровом колесе обозрения и ужасных американских горках. Они побродили сквозь шпили и башни луна-парка, испробовали еще несколько аттракционов, поели арахиса и выпили еще газировки. Когда ребята направились обратно к Кони-Айленду, они были очень уставшими и уезжали не слишком впечатленные Кони-Айлендом. «Что за дыра, – заключил в своем дневние Чак Дэй. – Грязь, толкучка – идеальное местечко для мошенников». И ему не слишком понравились и изнывающие от жары и зноя обитатели Нью-Йорка: «Люди в Нью-Йорке кажутся очень усталыми, бледными и хмурыми. Они редко улыбаются, выглядят болезненно, в них нет энергии, как в людях на западе».
Пока ребята обследовали Нью-Йорк, один за другим они стали приходить к пониманию того, как обстоят для них дела. Однажды на Таймс-сквер высокий и довольно тучный мужчина бросился к Шорти, хорошенько рассмотрел его лицо и сказал: «Ты – Шорти Хант!» Он бросил взгляд на остальных парней: «Вы ребята из команды Вашингтона, не так ли?» Когда они подтвердили его догадку, мужчина эмоционально рассказал, что узнал Шорти с фотографии в газете. Он и сам являлся бывшим гребцом Колумбии и, наблюдая за их недавними подвигами, решил отправить своего сына в университет на запад, чтобы тот тоже смог стать великим гребцом. Это был первый раз, когда ребята начали понимать по-настоящему, что теперь они были Американской командой, а не командой Вашингтонского университета – и что «В» на их футболках скоро поменяется на «США».
Для Джо момент откровения наступил на восемьдесят шестом этаже нового здания Эмпайр-стейт-билдинг. Никто из ребят никогда не поднимался на лифте более чем на несколько этажей в отеле, и быстрый подъем одновременно волновал и пугал их. «Уши заложило, глаза вылезли из орбит», – написал Шорти Хант домой в тот вечер.
Джо никогда не летал на самолете и никогда не видел город с высоты, превышавшей его собственный рост – метр девяносто два. Теперь же, стоя на смотровой площадке, он глядел на шпили Нью-Йорка, поднимавшиеся в небо сквозь пелену дыма, пара и знойного марева, и не знал, страшно это или восхитительно.
Он облокотился на каменный парапет и глянул вниз, на миниатюрные машины, автобусы, толпы малюсеньких людей, несущихся вдоль улиц. Джо слышал, что город под ним шумел, но теперь шум был едва слышен. Какофония громких гудков, воющих сирен и грохочущих трамваев, которая убивала его слух на уровне улиц, теперь ослабла до более спокойного и мягкого гудения, похожего на звучное дыхание огромного живого существа. Этот мир был большим и единым, а он и не представлял себе этого раньше.
Джо заглянул в никелевый телескоп, чтобы лучше рассмотреть Бруклинский мост, потом перевел его на Нижний Манхэттен, а потом на стоящую вдалеке статую Свободы. Через несколько дней он будет плыть мимо этой статуи в страну, где, как он это понимал, свобода не была данностью, где она всегда находилась под угрозой. Осознание, которое понемногу приходило ко всем парням, пришло и к Джо.
