До самого дня операции Александр был веселым ребенком, прекрасным товарищем близнецов в их играх, но иногда у него случались приступы удушья, одновременно жестокие и сладостные, когда недостаточный приток воздуха в легкие заставлял его махать руками, как будто он тонул, опьяняя его и позволяя, однако, видеть все и вся так ясно что он охотно провел бы всю жизнь, взбивая руками воздух, как чумная мельница, только бы не лишаться этого видения. Кремер-старший и светила хирургии рассудили иначе. Однажды, когда очередной приступ смеха вылился в припадок удушья маленького Александра срочно привезли в клинику; там сделали несколько снимков, которые четко показали присутствие в грудной клетке ребенка инородного тела. Комок плоти, который вытащили из него хирурги, оказался мертвым эмбрионом его брата-близнеца, свернувшегося вокруг его сердца. Подобные примеры антропофагии на эмбриональном уровне не представляли собой ничего исключительного, но наглядность данного случая вызвала восторг у студентов и практикантов, собравшихся в тот момент в палате мальчика:
– Обычное дело, – раздался чей-то голос, – съел своего братика, проказник.
Когда колбу с эмбрионом выносили из палаты, Александр будто бы заметил в ней оскал одного зуба как последнее напоминание о потерянном смехе.
Александр вернулся домой с ужасным шрамом – след гусеничного трактора, – как будто его вспарывали садовыми ножницами.
Ему было тогда всего десять лет.
И у него вырезали половину его самого.
Королева ест совсем мало. По ее собственным словам, Королева следит за своей худобой, как за японским бонсаи в горшочке. Крохотные кусочки, которые она пропихивает за свои огромные щеки, должны только поддерживать в ней жизнь. Ничего больше. Если Королева пропустит лишнюю, по ее понятиям, ложку, она, не раздумывая, отправляется в туалет: два пальца в рот – и все в норме. Жюли готовит очень вкусно. Жюли чувствует, что это она виновата в том, что ее гостье захотелось добавки. Она обещает себе исправиться. Никакого десерта завтра на ужин. Однако и без всякого десерта, меняя на следующий день повязку Кремеру, Жюли слышит, как Королева заботится о своем карликовом деревце. Рана Кремера зарубцевалась. Два отсутствующих пальца напоминают обрубленные ветки. Вокруг затянувшейся раны появляются наросты свежих кожных покровов. Как мелкая зеленая поросль на старом пне. Только рука Кремера и выдает его солидный возраст. В остальном же он – никчемный юнец.
– Я думаю, хватит антибиотиков, – говорит Жюли.
Королева осторожно спускается по лестнице, цепляясь своей несоразмерно пухлой рукой за деревянные перила.
– Кстати, – замечает она, – Жереми Малоссен, брат вашего Бенжамена, решил спалить склады издательства.
Она садится:
– Я не отказалась бы от липового чая.
Жюли готовит настой.
– Хотите знать, что такое издательский дом, Кремер, как там все устроено? В моем, по крайней мере... Ведь, в конечном счете, я ваш издатель...
Они поднимаются рано. Когда погода хорошая, они идут на прогулку. Они не опасаются случайных встреч: кого встретишь в эту пору в Веркоре. Королева вышагивает впереди под руку с Кремером. Жюли идет следом, пряча тяжелый револьвер под отцовским плащом. Над Лоссанской долиной занимается день.
– Почему же вы сразу не сбежали, Александр?
– Я хотел спокойно написать свою исповедь.
– Тогда почему вы сбежали потом?
– Они прислали кое-кого убить меня.
Пианиста. Пианист снискал всеобщие симпатии Шампрона. Он давал концерты. Он играл без нот, весело напевая себе под нос, совсем как Гленн Гульд. Заключенным это нравилось. Но Кремер решил держаться подальше от вновь прибывших. В ту ночь, когда пианист попытался задушить его, Кремер загнал ему в глотку добрых двадцать сантиметров отличной стали. Затем благополучно бежал, прихватив все деньги, сколько было, и уже написанные страницы своей исповеди от третьего лица.
Не так уж сложно было сбежать из тюрьмы, которую еще ни один заключенный не захотел покинуть по собственной воле.
А вот жить за ее пределами оказалось сложно, и даже очень.
