«Несомненно, что мое открытие перевернет современную науку, так, как оно перевернуло всю мою жизнь, перевернуло мои убеждения, все то, что человек именует своей личностью, – торопливо (это заметно по почерку) пишет Штайнер. – Я во многом оказался прав, но теперь мне от этого только горько. Никакой расы рабов и никакой расы господ не существует. Совершенно не важно, кто перед нами – брахиоцефал или долихоцефал, человек – прежде всего человек. Но то, во что он верит, чему поклоняется, какие идеи им владеют, имеет первостепенное значение…»
Штайнер за эти несколько месяцев действительно сильно изменился, и причина этих изменений вскоре стала очевидна – то тут, то там он упоминает свою жену. Несмотря на то что в дневнике Штайнер описывал исключительно то, что касалось непосредственно его исследований и размышлений, сквозь эти сухие строки порой прорывалась трогательная нежность к этой женщине. Таким Игги мне нравился намного больше: например, он полностью поменял свое отношение к Харконенам и Кохэгенам:
«Сейчас мне приходится достраивать подстанцию на источнике. Теперь я сам лично слежу за работами на потерне, подземной галерее, соединяющей два строения – фабрику и электростанцию. Эти кровопийцы – Харконены и Кохэгены – получают неплохой доход от цирка и прочих своих делишек. Кохэген хвалился, что динамо-машины закуплены им непосредственно у североамериканской фирмы «Вестингауз», котлы – у «Парсонс», а новый печатный станок заказан в мастерских Лондонского монетного двора. Он явно кичится этим, я же вижу за всеми этими дорогими дьявольскими машинами покалеченные тела лепреконов, которые за жалкие гроши вынуждены тешить публику, зарабатывая немалые деньги двум семействам здешних мироедов…»
Зато в своих исследованиях броха Игги очень продвинулся и при этом совершенно не утратил своего оптимизма:
«Я не ошибался, когда говорил, что это моя Троя, мой звездный час. Брох даже более древний, чем мне казалось поначалу. Самая поздняя его стена – внутренняя, не считая тех перегородок, что установили сами лепреконы. Некоторые из них я привел в порядок и сейчас раздумываю, как заменить шатер куполом. Вопрос упирается только в материалы. Саму конструкцию я уже рассчитал. Итак, внутренняя стена «молодая», но и она как минимум современница имперского Рима, если не республиканского. Внешняя стена еще древнее, и воздвигли ее вовсе не те, кто строил внутреннюю стену. Но и это еще не все, существует еще третья окружность стен, скрытая сейчас культурным слоем. Она располагается метрах в девяти-одиннадцати от наружной стены броха, но я пока еще до нее не докопался. Зато все время натыкаюсь на отходящие от нее радиальные простенки – ни дать ни взять, колесообразный дом[8], увеличенный в сотни раз. Если я действительно прав и брох некогда был святилищем какого-то темного культа, то арена цирка представляет собой его очаг…»
Этот неведомый темный культ все чаще упоминается в записях Игги, становится его навязчивой идеей:
«…И сравнение с Вавилонской башней тоже правомерно. Скорее всего, на этом месте действительно некогда решалась судьба всего человечества, по крайней мере всей нашей расы. Но теперь я совершенно по-другому оцениваю это событие. Кажется, Хоулленд некогда был центром какого-то жестокого и темного культа. Там, где сейчас парят воздушные гимнасты, а публика глазеет на странных людей вроде мистера Банни, ранее приносили в жертву людей. И это кровожадное божество по-прежнему продолжает собирать свою страшную дань, калеча и убивая других, хотя и совершенно по-иному…»
Странно, но с каждой прочитанной страницей мне все тяжелее становилось читать этот дневник. Мне казалось, что Игги, несмотря на то что он писал о том, как счастлив рядом со своей «маленькой звездочкой», с каждым днем становился все тревожнее, даже испуганнее. Я никогда не относил себя к людям особенно впечатлительным и излишне эмоциональным, но состояние Игги я остро чувствовал. Пусть нас разделяли десятилетия, но мне казалось, что я хорошо знаю этого человека, словно он был моим ближайшим родственником.
Возможно, у Игги просто был писательский дар?
Я дочитал дневник до момента, когда Игги начал готовиться к свадьбе. Его тоже не обошло стороной городское радушие, и свадьба грозила стать событием общехоуллендского масштаба. Собор, еще не достроенный, был уже освящен, и венчание должно было происходить именно в нем.
«Питер решил применить против меня тот же прием, что и против бедолаги Кэрригана. Он, видите ли, от щедрот решил организовать для меня мальчишник. Уж не знаю, чего они хотели добиться (Харконен в этом тоже, вестимо, поучаствовал), но оба не учли, что я был на Восточном фронте и водку пил кастрюльками. В результате Питер сам нарезался до положения риз. А я, будучи в приподнятом состоянии духа, решил расспросить его, отчего они с Харконенами так боятся цирка.
