«
Нэн потихоньку стянула шляпу и оставила на подушечке для булавок записку для Дейзи: объяснила, что взяла мальчиков покататься и не вернется до чая. Затем поспешила обратно к сараю и отметила, что пациентам полегчало: одному – от работы, другому – от отдыха. Они залезли в коляску, поместив Роба на заднем сиденье и повыше подняв ему ногу, – и уехали с самым веселым и беззаботным видом, точно ничего не случилось.
Доктор Моррисон большого значения происшествию не придал, однако Нэн сообщил, что она поступила правильно, а когда успокоенные братья спустились на первый этаж, добавил шепотом:
– Отошлите пока собаку и за мальчиком понаблюдайте. Ему вида не показывайте, а если заметите что-то подозрительное, сообщите мне. В таких случаях наверняка знать нельзя. Лишняя осторожность не повредит.
Нэн кивнула и, радуясь, что сняла с плеч ответственность, повезла мальчиков к доктору Уоткинсу – он обещал приехать позже и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме Нэн, открытом для нее на все лето, пошло всем на пользу, а когда опустилась вечерняя прохлада и друзья приехали домой, от паники не осталось и следа – разве только у Теда немного опухли глаза, а Роб чуть прихрамывал. Так как гости по-прежнему щебетали на веранде, наши друзья обошли дом; Тед, дабы заглушить угрызения совести, качал Роба в гамаке, а Нэн рассказывала мальчикам истории, пока не приехал ветеринар.
Тот сказал, что Дон слегка захандрил, но бешеный он не более серого котенка, который во время осмотра с мурчанием терся о его ноги.
– Он скучает по хозяину и мучится от жары. Может, переедает немного. Я понаблюдаю за ним несколько недель, а потом отправлю домой, – пообещал мистер Уоткинс, а Дон опустил свою большую голову ему на ладонь – видно, чувствовал, что врач понимает его страдания и может помочь.
И вот Дон безропотно уехал с ветеринаром, а наши три заговорщика собрали совет: как не переполошить семью, но при этом дать ноге Роба необходимый отдых?.. К счастью, юноша много времени проводил в своем кабинетике, поэтому мог лежать на диване с книгой сколько вздумается, не вызывая подозрений. Будучи по характеру спокойным, он не тревожил себя и Нэн напрасными страхами, верил словам врача, прогонял из головы мрачные предположения, держался бодро и вскоре отошел от последствий «маленького перепуга», как он это называл.
А вот сладить с беспокойным Тедом оказалось не так просто, и Нэн пришлось призвать всю хитрость и сообразительность, чтобы не позволить ему выдать тайну, ибо ради Роба было лучше молчать и не касаться этой темы. Теда мучила совесть – не в силах облегчить душу «мамочке», он очень страдал. Днем юноша целиком посвящал себя Робу, ухаживал за ним, развлекал беседой, не отрывая от брата встревоженного взгляда и, по правде говоря, немало ему досаждая – впрочем, Роб терпел, ведь Теду становилось легче. Однако по ночам, когда дом затихал, живое воображение и тяжесть на сердце вновь одолевали Теда – он либо не спал вообще, либо ходил во сне. Нэн за ним приглядывала и не раз давала немного успокоительного, чтобы наконец его усмирить, читала ему, ругала его, а когда заметила, как он бродит по дому по ночам, пригрозила запереть на замок, если не будет лежать смирно. Вскоре беспокойство прошло, но существенно изменило непоседливого мальчишку – все разглядели перемену еще до того, как его мать вернулась домой и полюбопытствовала, чем это удалось утихомирить ее льва. Тед сохранил привычную веселость, но стал осмотрительнее, а когда на него находило прежнее сумасбродство, он вдруг спохватывался, косился на Роба и брал себя в руки – или уходил похандрить в одиночестве. Он больше не поддразнивал брата за старомодные манеры и замашки книгочея, напротив – относился к нему с непривычным, подчеркнутым уважением, которое трогало скромного Роба и изумляло остальных. Тед, похоже, пытался загладить вину за глупую выходку, едва не стоившую брату жизни, а так как любовь в Теде была сильнее своеволия, он отбросил гордость и сполна расплачивался за ошибку, как и положено честному юноше.
