Был день глажки, и в опустевшей кухне до сих пор горела печь – горничные оставили и ушли наверх передохнуть. Нэн поместила в огонь тонкую кочергу и в ожидании закрыла лицо руками, прося даровать ей силу, смелость и мудрость в этот внезапный час испытаний, ибо звать на помощь было некого, а она, несмотря на юный возраст, знала выход – только хватило бы духу. Любой другой пациент вызвал бы лишь профессиональный интерес, но чтобы милый добрый Робин, гордость отца и отрада матери, всеобщий любимец и товарищ, попал в беду? Ужасно! Несколько горьких слезинок упали на вымытый дочиста стол, пока Нэн успокаивала саму себя – ведь наверняка это все пустяк, вполне понятная, но ложная тревога!
«Надо держать себя в руках, иначе мальчики перепугаются, поднимут переполох. Зачем всех расстраивать и пугать, если ничего еще не известно? Вот и не стану. Поскорее отведу Роба к доктору Моррисону, а ветеринар пусть посмотрит Дона. А потом, когда сделаем все возможное, посмеемся над своим страхом… пустым страхом, или уж приготовимся к худшему. А теперь – вперед к бедняге!»
Вооружившись раскаленной докрасна кочергой, кувшином воды со льдом и несколькими носовыми платками с сушилки, Нэн пошла обратно в сарай и собралась сделать все возможное для самого серьезного чрезвычайного случая в ее практике. Мальчики застыли, как изваяния, – один из безнадежности, другой из покорности судьбе, – и Нэн призвала все свое хваленое бесстрашие, чтобы половчее исполнить необходимое.
– Так, Роб, потерпи минутку, и опасность позади. Становись рядом, Тед, вдруг ему станет дурно.
Роб закрыл глаза, стиснул руки и выпрямился, как герой. Тед опустился подле него на колени, бледный как полотно и слабый, как девица, – юношу терзали угрызения совести, а сердце замирало в груди при мысли, что брат страдает из-за его упрямства. Мгновение – и все кончилось, прозвучал лишь тихий стон, зато, когда Нэн взглядом попросила помощника подать ей воду, оказалось, что Теду она больше нужна: бедняга упал в обморок и лежал на полу жалкой грудой рук и ног.
Роб рассмеялся, а Нэн, приободренная этим неожиданным звуком, твердой рукой перевязала рану, хотя на лбу у нее выступили капли пота и ей пришлось разделить воду с пациентом номер один, а после заняться пациентом номер два. Тед серьезно устыдился и пал духом, когда узнал, как подвел всех в решающую минуту, и умолял никому не рассказывать – ведь он же не виноват; а потом, словно в довершение своего позора, он еще и разразился истерическими рыданиями – мужская гордость его была уязвлена, зато душа успокоилась.
– Ну-ну, все позади, и необязательно остальным об этом знать, – отрывисто бросила Нэн несчастному Теду, который икал у Роба на плече, захлебываясь истерическим смехом и рыданиями, пока брат его успокаивал, а юная докторша обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа.
– Так, мальчики, слушайте внимательно и запоминайте. Тревожить остальных мы пока не будем: я все обдумала и поняла, что переполошились мы напрасно. Я мимоходом заметила, как Дон лакает воду – он такой же бешеный, как я. Но чтобы угомониться, взять себя в руки и на время спрятать от остальных виноватые мордашки, нам надо съездить в город к моему старому другу доктору Моррисону: пусть оценит мою работу и даст нам капельку успокоительного, а то мы больно переволновались из-за пустяка. Роб, сиди спокойно, а ты, Тед, запрягай; я пока сбегаю за шляпой и попрошу тетушку извиниться за меня перед Дейзи. Я все равно не знакома с этими девицами Пенниман, а Дейзи с радостью воспользуется нашей комнатой на время чая – ну а мы перекусим у меня и вернемся домой веселые, как птички.
Нэн своей говорливостью выплескивала тайные чувства, которые профессиональная гордость не позволяла ей показать; мальчики тотчас же одобрили ее замысел, ибо действие куда лучше томительного ожидания. Тед побрел к насосу умыться и растереть побледневшие щеки, а после запряг лошадь. Роб смирно лежал на сене и опять глядел на ласточек – он переживал памятные минуты жизни. Еще совсем юный, теперь он внезапно задумался о смерти, и мысли эти заронили в нем зерно рассудительности, ибо это большое потрясение, когда в повседневной суете тебя вот так застает врасплох угроза необратимой перемены. Каяться ему было не в чем, оплошностей он совершил мало, зато в жизни вечной мог спокойно вспоминать множество счастливых, с пользой проведенных лет. Потому Роба не терзали страхи, не мучали сожаления, а самое главное – его дух поддерживало и приободряло глубокое – пусть и неброское – благочестие.
