Мир не видывал более перепуганного юноши, чем Нат после столь неожиданного требования. Он слишком поздно осознал: его американская галантность обманула простодушную барышню, а ее сообразительная мать может этим воспользоваться, если того пожелает. Спасти несчастного могла только правда, и он честно и достойно открыл истину. Последовала печальная сцена: Нату пришлось отречься от мнимого богатства, признать себя бедным студентом и смиренно просить прощения за то, что воспользовался ее доверчивым гостеприимством со столь бездумной вольностью. Если у Ната и оставались какие-то сомнения в мотивах и желаниях фрау Шомбург, они тотчас развеялись от ее искреннего разочарования, гневных упреков и презрения, с которым она пыталась его спровадить, как только рухнули ее воздушные замки.
Неподдельное раскаяние Ната слегка смягчило фрау Шомбург, и она позволила ему проститься с Минной – та подслушивала через замочную скважину и явилась, залитая слезами.
– О милый! – воскликнула она, бросившись Нату на грудь. – Я никогда тебя не забуду, пусть ты и разбил мне сердце!
Это ранило Ната сильнее упреков, ибо мать взялась плакать вместе с Минной, и лишь после потоков слез и громких слов юноше удалось сбежать – истинно немецкая вышла сцена, и бедняга чувствовал себя вторым Вертером; его Лотта[53] тем временем утешалась конфетами, а фрау – дарами посерьезнее.
Второй «подарок» ему преподнесли за обедом с профессором Баумгартеном. После утренней сцены аппетит юноши решительно пропал, а тут на него и вовсе вылили ушат воды: знакомый студент радостно сообщил, что собирается в Америку, с удовольствием навестит
Вернувшись наконец домой, он обнаружил третий «подарок» в виде вороха счетов – они упали как снег на голову и погребли его под грузом раскаяния, отчаяния и презрения к себе. Счетов оказалась уйма, а суммы ошеломляли, ибо Нат, как мудро заметил профессор Баэр, не умел обращаться с деньгами. В уплату долгов ему пришлось бы снять со счета все до последнего доллара и остаться на полгода без гроша – если, конечно, не написать домой с просьбой прислать еще. Однако Нат скорее умер бы с голоду, чем пошел бы на такое; первым его побуждением было поискать счастья за карточным столом, чем его нередко искушали новые друзья. Но он обещал мистеру Баэру не поддаваться пороку и даже удивился когда-то такому предположению, а теперь решил не добавлять очередной пункт в длинный список собственных прегрешений. Брать в долг он не станет, попрошайничать – тоже. Как тогда поступить? Ведь надо оплатить эти чудовищные суммы, да и учебы никто не отменял – если отчислят, он вернется домой с позором. А тем временем надобно как-то жить. Как? Удрученный Нат вспоминал безрассудства последнего месяца и даже не заметил, как встал и принялся бродить по уютным комнатам, погружаясь в Топи Уныния – и не нашлось дружеской руки, способной его вытянуть. По крайней мере, так он думал, пока не внесли еще почту, и среди свежих счетов лежал потрепанный конверт с американской маркой в уголке.
Какая долгожданная весточка! Как жадно Нат вчитывался в страницы, исписанные добрыми пожеланиями домашних! Каждый черкнул от себя строчку, и при виде каждого родного имени глаза Ната все больше туманили слезы; прочитав прощальные слова: «Храни Господь моего мальчика! Мама Баэр», – он не выдержал и, уронив голову на руки, пролил на бумагу дождь слез: они облегчили ему душу и смыли ребяческие прегрешения, последствия которых тяжким грузом лежали теперь у него на сердце.
– Бедные, как они меня любят, как мне доверяют! Как горько они разочаровались бы, если бы узнали о моей дурости! Уж лучше я стану играть на улице, как раньше, чем попрошу у них денег! – воскликнул Нат, утирая слезы: он их стыдился, хотя они принесли ему утешение.
