В кухню забрел потрепанный жизнью человек – небритый, в лохмотьях, со злым взглядом; он с видом господина потребовал у тихой старушки свое дитя. Последовала сильная сцена, и миссис Мэг изумила даже тех, кто давно знал о ее таланте: она встретила человека, внушающего ей страх, со сдержанным достоинством, а после, когда он стал угрожать и настаивать, она дрожащим голосом умоляла его не трогать беспомощное существо – ведь поклялась умирающей матери защищать его до конца; затем же, когда негодяй попытался отнять дитя силой, зрители ахнули, ибо старушка вдруг метнулась к колыбельке, прижала ребенка к груди и воскликнула, что Господь не позволит дрянному отцу забрать младенца из святилища. Сыграно было замечательно, и зал наградил шквалом аплодисментов разгневанную старую даму, розовощекого младенца, что сонно моргал и прижимался к ее шее, изумленного отца, который не решился на свой коварный замысел перед лицом столь яростной защиты беспомощной невинности, – без сомнений, первая постановка нашим взволнованным авторам удалась.
Вторая была попроще, в ней Джози играла хорошенькую деревенскую барышню: насупившись, она накрывала стол к ужину. Она с ребяческой обидой стучала тарелками, звенела чашками и нарезала краюху ржаного хлеба, попутно повествуя о своих девичьих невзгодах и надеждах – вышло замечательно. Миссис Джо поглядывала на мисс Кэмерон: та несколько раз одобрительно кивнула, подмечая естественность интонации или жеста, ловкую смену выражений на живом, точно апрельский день, личике. Неудача с вилкой для обжаривания хлеба всех посмешила, как и неприязнь к тростниковому сахару и жадность, с которой героиня съела злополучный кусок, чтобы подсластить горькую долю. Когда она села у камина, точно Золушка, и сквозь слезы глядела на отблески огня, озарявшие стены уютной комнаты, из зала вдруг раздался девчачий голосок:
– Бедненькая! Уж дали бы отдохнуть немного!
Входит пожилая женщина, между матерью и дочерью разыгрывается милая сцена: дочь упрашивает, угрожает, поцелуями и слезами выбивает у родительницы неохотное разрешение съездить в город к богатому родственнику – и тотчас же преображается. Теперь юная Долли не грозовая тучка, а прелестное веселое облачко – надобно было лишь исполнить ее желания. Не успевает бедная мать передохнуть, как входит сын в синей военной форме и объявляет, что записался в армию и вскоре уезжает на войну. Тяжкий удар, но мать из любви к родине стойко его выдерживает и разражается слезами, лишь когда бездумная молодежь покидает ее и уходит рассказать хорошие новости остальным. Тут деревенская кухня наполняется скорбью: бедная старушка-мать в одиночестве плачет по своим детям и под конец, уронив седую голову на руки, падает на колени у колыбельки и стенает, шепча молитву, – лишь младенец остался с ней и немного притупляет боль любящего сердца.
В зале зашмыгали носами, а когда опустился занавес, зрители так усердно утирали глаза, что даже похлопать вовремя не успели. Этот миг тишины был красноречивее аплодисментов, и миссис Джо, утирая настоящие слезы с щек сестры, отметила торжественно – насколько позволяло ей пятно от румян на носу:
– Мэг, ты спасла мою пьесу! Эх, ну почему ты не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург?
– Не плачь, милая, помоги переодеть Джози: она так вертится, не удержишь, а следующая сцена у нее лучшая.
Что верно, то верно: тетя специально написала этот отрывок для нее, и юная Джози красовалась в чудесном платье с длинным шлейфом – предметом ее самых сладких грез. Гостиную богатого родственника украсили к празднику – тут вплывает кузина из деревни и с таким искренним восторгом оглядывается на воланы юбки, что никто не решается смеяться над бедной вороной в павлиньих перьях. Она беседует с собственным отражением в зеркале, и зрители понимают: героиня обнаружила, что не все то золото, что блестит, и жизнь дала ей искушения посерьезнее, чем девичья склонность к развлечениям, роскоши и лести. За ней ухаживает богатый господин, но честное сердце отвергает соблазн, и в искреннем смятении героиня мечтает: вот бы мамочка была с ней, утешила и дала совет.
Веселый танец, в котором участвуют Дора, Нэн, Бесс и несколько мальчиков, составляет отличный фон скромной старушке во вдовьем чепце, старой шали, с большим зонтиком и с корзинкой в руках. Ее наивное изумление при виде убранства – она ощупывает занавески и невольно разглаживает старые перчатки, пока никто не видит, – производит на зрителей глубокое впечатление, а когда Джози очень естественно вздрагивает и восклицает: «Боже! Вот и маменька!» – весь зал ей верит, пожалуй, необязательно было спотыкаться о длинный шлейф, бросаясь в спасительные объятия матери, ибо все и так поняли силу ее чувства.
