– Я в последний раз взглянула на свои волосы, когда этот человек доставал инструменты, и на этом все кончилось. Я никогда не трясусь из-за таких пустяков. Впрочем, должна признаться, когда я увидела мои дорогие бывшие волосы, разложенные на столе, а на голове нащупала только их короткие жесткие кончики, мне показалось, что у меня вроде отняли руку или ногу. А та женщина поймала мой взгляд, и выбрала одну длинную прядь, и отдала мне – сохранить на память. Я отдам ее вам, маменька, как память о былой славе, потому что шевелюра настолько удобнее, что я больше не стану отращивать гриву.
Миссис Марч свернула длинный вьющийся локон и уложила его в свой стол рядом с коротким седым, промолвив только:
– Спасибо, милая моя.
Однако что-то в выражении ее лица побудило дочерей сменить тему и заговорить веселее, насколько им это удавалось, о предложении мистера Брука, о его доброте, о возможности хорошей погоды на следующий день и о счастливом времени, которое наступит, когда отец вернется домой выздоравливать, а они станут за ним ухаживать.
Никто не хотел отправляться спать в десять часов, когда миссис Марч отложила последнюю законченную работу и сказала:
– Идемте, девочки.
Бет подошла к роялю и заиграла любимый псалом их отца. Все храбро запели хором, но одна за другой замолкали, захлебнувшись слезами, так что Бет вскоре продолжала петь в одиночестве, потому что для нее музыка всегда служила нежным утешением.
– Идите спать и не болтайте там, у себя, так как нам нужно встать очень рано, и всем необходимо как следует выспаться. Спокойной ночи, мои милые, – сказала миссис Марч, когда Бет закончила играть любимый псалом отца и никому не захотелось начинать какой-нибудь другой.
Молча они поцеловали мать и отправились в свои постели так тихо, словно их дорогой больной спал здесь же, в соседней комнате. Бет и Эми заснули почти сразу, несмотря на беду, но Мег лежала без сна, занятая такими серьезными мыслями, какие никогда еще не приходили ей в голову за всю ее короткую жизнь. Джо была совершенно неподвижна, и сестра ее вообразила, что та крепко спит, когда вдруг услышала приглушенное рыдание, и, коснувшись мокрой от слез щеки, воскликнула:
– О чем ты, Джо, дорогая? Ты плачешь о папе?
– Нет. Сейчас не о нем.
– О чем же?
– О моих… О моих волосах! – едва выговорила сквозь рыдания несчастная Джо, пытаясь задушить свое горе подушкой.
Мег это вовсе не показалось смешным. Она поцеловала и очень нежно приласкала расстроенную героиню.
– Мне вовсе их не жалко, – заявила Джо, всхлипывая, – я бы и завтра еще раз сделала то же самое, если бы такое было возможно. Это только та, тщеславная моя часть берет да ревет так по-дурацки. Никому не говори про это, с этим покончено. Я думала, ты уже спишь, вот и постонала чуть-чуть, втихомолку, о том единственном, что у меня было красивого. А как случилось, что ты не заснула?
– Никак не могу заснуть. Я так волнуюсь.
– А ты думай о чем-нибудь приятном, сразу провалишься в сон.
– Я так и сделала, да только совсем проснулась.
– О чем же ты думала?
– О красивых лицах. Особенно о глазах, – ответила Мег, улыбнувшись про себя в темноте.
– А какого цвета они тебе больше всего нравятся?
– Карие. То есть только иногда. Голубые очень хороши.
Джо рассмеялась, а Мег резко велела ей перестать болтать, но потом дружелюбно пообещала сделать ей завивку и уснула, чтобы увидеть во сне, как она живет в своем воздушном замке.
Часы били полночь, в комнатах дома царила тишина, когда одинокая фигура стала бесшумно переходить от кровати к кровати, тут приглаживая одеяло, там поправляя подушку, останавливаясь, чтобы вглядеться долго и нежно в каждое отрешенное во сне лицо, прикоснуться к каждому губами, только что немо благословившими и вознесшими жаркие мольбы, на какие способны одни лишь матери. Когда она приподняла занавеску и взглянула в окно на беспросветный мрак ночи, луна неожиданно вынырнула из-за туч и просияла перед нею всем своим светлым, благожелательным ликом и, казалось, шепнула ей в ночной тиши: «Утешься, дорогая! За тучами всегда кроется свет».
