– Фарш? – позвал кто-то.
И тут Хили с удивлением услышал детский голос: запыхавшийся, плаксивый, невнятный.
Фариш, который стоял ужасно близко к нему, рявкнул:
– Кто там?
Шум, суета. Фариш, который стоял буквально в паре шагов от Хили, шумно выдохнул, развернулся и ворвался в соседнюю, освещенную комнату так, будто хотел кого-нибудь там придушить. Кто-то из мужчин прокашлялся:
– Фариш, слушай…
– Во дворе. подите гляньте, – вклинился незнакомый детский голос, плаксивый, деревенский, даже, пожалуй, уж слишком плаксивый, вдруг радостно понял Хили, который перестал уже на что-либо надеяться.
– Фарш, она говорит, что грузовик.
– Он вам все окна побил. – пропищал кто-то тоненьким, визгливым голоском. – Скорее, а то.
Всеобщую суматоху вдруг прорезал вопль, от которого затряслись стены.
–. а то не догоните, – сказала Гарриет – деревенский говорок пропал, голос был строгий, звонкий, точно ее, но все вокруг разом забормотали, зачертыхались, и на нее и внимания никто не обратил.
Раздался топот – все кинулись вниз по лестнице.
– Черт, черт! – визжал кто-то.
Под окнами творилось что-то невообразимое – дикая ругань, вопли. Хили осторожно прокрался к двери. Постоял, послушал – вслушивался он так внимательно, а свет был такой слабый, что Хили совершенно не заметил, как возле его ноги, готовясь к удару, сворачивается кольцами маленькая гадюка.
– Гарриет? – наконец прошептал он, точнее, попытался: оказалось, что у него полностью пропал голос.
Только теперь он понял, что в горле у него ужасно пересохло. Со двора неслись растерянные крики, кто-то молотил кулаком по железу – гулкие, ритмичные звуки, будто барабанили по оцинкованной ванне, которая во время школьных спектаклей и концертов отвечала за раскаты грома.
Он осторожно высунулся за дверь. Стулья в беспорядке отодвинуты, стаканы с подтаявшим льдом стоят на столике посреди наползающих друг на друга водяных кругов, возле пепельницы лежат две пачки сигарет. Дверь на лестницу открыта нараспашку. Еще одна змейка незаметно заползла под батарею, но Хили про змей и думать позабыл. Без промедления, даже не глядя под ноги, Хили промчался через кухню и кинулся к двери.
Проповедник, обхватив себя руками, навис над проезжей частью, уставился себе под ноги – будто поезда ждет. Он стоял боком к Гарриет, и обожженной стороны его лица видно не было, но даже в профиль глядеть на него было неприятно, потому что он то и дело украдкой глуповато высовывал наружу кончик языка. Гарриет постаралась встать от него подальше и отвернулась, чтобы ни он, ни все остальные (которые по-прежнему, чертыхаясь, толпились возле грузовиков) не смогли ее как следует рассмотреть. Ей отчаянно хотелось припустить отсюда со всех ног, и Гарриет уже начала было тихонько отступать к тротуару, но тут проповедник очнулся и потащился за ней, и она побоялась, что не сумеет его обогнать. Когда Гарриет увидела в освещенном дверном проеме братьев Рэтлиффов, которые грозно нависли над ней всей своей массой, внутри у нее все обмякло и затряслось: все как один – здоровяки, все загорелые, потные, все в татуировках и все злобно уставились на нее своими стеклянными, прозрачными глазами. Самый грязный и самый здоровенный брат – бородач с черными космами и омерзительным белесым бельмом на глазу, точь-в-точь слепой Пью из “Острова сокровищ” – треснул кулаком по дверному косяку и выругался грязно, лихо и с такой дикой яростью, что Гарриет в ужасе попятилась; теперь же он тряс седеющей гривой и методично долбил ногой по осколкам задней фары, растаптывая их в кашу. Из-за мощного торса и коротеньких ножек он был похож на злющего Трусливого Льва.
– Скажи-ка, а они часом не на машине приехали? – спросил проповедник, развернувшись к Гарриет шрамом и внимательно глядя на нее.
Гарриет тупо уставилась себе под ноги, помотала головой. Мимо них медленно прошаркала к себе домой изможденная дамочка в ночнушке и пляжных вьетнамках, под мышкой у нее был чихуахуа, а на запястье болтался больничный браслет из розовой пластмассы. Собаку, сигареты и зажигалку она вынесла в кожаной сумке и подошла к забору, чтобы поглядеть, что происходит. Чихуахуа, безостановочно тявкая, через ее плечо наблюдал за Гарриет и вертелся так, будто только и мечтал вырваться из хозяйкиных рук и разорвать Гарриет на куски.
– Он был белый? – спросил проповедник. Поверх белой рубашки с короткими рукавами он носил кожаный жилет, а седые волосы зачесывал назад и бриолинил, так, чтобы получался высокий кудрявый кок. – Точно?
Гарриет кивнула и, будто бы засмущавшись, подергала себя за волосы, прикрыла ими лицо.
– Поздненько ты гуляешь. Не тебя ли я, случаем, на площади сегодня видал?
Гарриет снова помотала головой, деланно отвернулась и увидела, что Хили – белый как мел, на лице ни кровинки – быстро бежит по лестнице. Он слетел вниз и, никого не замечая, с размаху врезался в одноглазого, который, опустив голову и что-то бормоча себе в бороду, стремительно шагал к дому.
