Хили отшатнулся, испуганно, тоненько всхлипнул. Но Фариш просто отпихнул его с дороги и протопал вверх по лестнице. Он тряс головой и говорил что-то злым, отрывистым голосом (“…вот уж не стоит, вот уж не советую.”), будто бы за ним по ступенькам карабкалось какое-то невидимое, но совершенно реальное существо фута в три ростом и вот к нему-то Фариш и обращался. Внезапно он даже рукой взмахнул, будто оплеуху отвешивал – со всего размаху, словно и впрямь ударил что-то живое, какого-то злобного, увязавшегося за ним горбуна.
Хили и след простыл. Вдруг на Гарриет упала чья-то тень.
– А ты кто?
Гарриет вздрогнула, вскинула голову и увидела, что перед ней стоит Дэнни Рэтлифф.
– Значит, просто увидела? – спросил он, уперев руки в боки, встряхнув головой, чтобы челка не лезла в глаза. – А где ж ты была, когда нам тут все окна побили? Откуда она взялась? – спросил он брата.
Гарриет с ужасом уставилась на него. У Рэтлиффа вдруг резко побелели ноздри, и Гарриет поняла, что отвращение написано у нее на лице крупными буквами.
– Чего пялишься?! – рявкнул он. Одет он был в джинсы и аляповатую футболку с длинными рукавами и вблизи оказался очень смуглым и по-волчьи поджарым, под кустистыми, тяжелыми бровями – чуть раскосые глаза, которые смотрели будто бы сквозь нее, от чего Гарриет сделалось не по себе. – Чего тебе не по вкусу?
Проповедник, который, похоже, здорово разволновался и то и дело оглядывал улицу, скрестил руки на груди, засунул ладони под мышки.
– Не бойся, – сказал он уж чересчур дружеским фальцетом. – Мы не кусаемся.
Гарриет, конечно, очень перепугалась, но все равно заметила у него на руке расплывшуюся синюшную татуировку и гадала, что за рисунок там наколот. И разве бывают у проповедников татуировки?
– Что такое? – спросил проповедник. – Лица моего напугалась? Говорил он вполне любезно, но потом безо всякого предупреждения вцепился ей в плечи, и его лицо вдруг очутилось у нее прямо перед глазами, будто бы он хотел ей доказать – да, такого лица и впрямь нужно бояться.
Гарриет застыла от ужаса, но страшнее ожога (глянцево-красного, с блестящими, кровавыми жилками незажившей кожи) было то, что он ухватил ее за плечи. Из-под влажного, без единой реснички века посверкивал глаз проповедника – яркий, будто осколок синего стекла. Внезапно он резко взмахнул сложенной ковшиком ладонью, будто хотел ее ударить, но когда Гарриет дернулась, просиял:
– Эй, эй, эй! – торжествующе воскликнул он.
Он коснулся ее щеки, легонько, омерзительно погладил костяшкой пальца, и вдруг ни с того ни с сего сунул ей прямо под нос измятую пластинку жвачки.
– Чего, никак язык проглотила? – спросил Дэнни. – А наверху тебя вон было не заткнуть.
Гарриет внимательно разглядывала его руки. Они были еще по-мальчишески костлявые, но уже покрыты густой сеткой шрамов, ногти – грязные, обкусанные, на пальцах – уродливые, тяжелые кольца (серебряный череп, какая-то мотоциклетная эмблема), такие носят рок-звезды.
– Уж не знаю, кто это, но смотался он шустро.
Гарриет искоса глянула не него. Сложно было понять, о чем он думает. Он шарил глазами по сторонам, и взгляд у него был беспокойный, нервный, подозрительный, как у школьного задиры, который перед тем, как кого-нибудь побить, озирается – нет ли поблизости учителя.
– Хочешь? – проповедник повертел перед ней жвачкой.
– Нет, спасибо, – ответила Гарриет и тотчас же с ужасом осеклась.
– Ты вообще чего тут делаешь? – вдруг взорвался Дэнни Рэтлифф, накинувшись на нее так, будто она его чем-то оскорбила. – Тебя как звать?
– Мэри, – прошептала Гарриет.
Сердце у нее выпрыгивало из груди. “Нет, спасибо”, тоже мне. Она, конечно, была чумазая (в волосах – листья, руки и ноги перепачканы), но кто же теперь поверит, что она – ребенок реднеков? Никто, уж тем более сами реднеки.
– Ал-лё-о! – Дэнни Рэтлифф неожиданно захихикал, резко и визгливо. – Не слышу! – говорил он быстро, но губами едва шевелил. – Погромче!
– Мэри.
– Слышь, Мэри, – ботинки у него были тяжеленные и очень страшные, с кучей пряжек. – Мэри – а дальше? Ты чья будешь?
Зябкий ветерок качнул деревья. На залитом лунным светом тротуаре вздрогнули, заколыхались тени от листвы.
– Джон… Джонсон, – выдавила Гарриет.
Господи боже, подумала она. И это все, на что я способна?
– Джонсон? – спросил проповедник. – Это из которых ты Джонсонов?
– Странно, а мне что-то кажется, ты из Одумов. – У Дэнни еле заметно подергивался левый уголок рта, он покусывал щеку изнутри. – И что это ты тут делаешь-то, одна? Это ведь тебя я возле бильярдной видел?
– Мама. – сглотнула Гарриет, решив начать все заново. – Мама меня наругает.
Тут она заметила, что Дэнни Рэтлифф разглядывает ее новенькие, дорогие мокасины, которые Эди выписала ей по почте из каталога “Л. Л. Бин”, специально для поездки в лагерь.
– Мама наругает меня, что я сюда пришла, – тихо промямлила она.
– И кто твоя мама?
– Жена Одума скончалась, – чопорно заметил проповедник, сложив руки.
