– Еще ты теперь, – сказала мать. Она еле шевелила губами, глаза у нее были сонные. – Девочки, идите. Я хочу прилечь.
– Ты не можешь уволить Иду.
– Девочки, мне тоже нравится Ида, но ведь она не бесплатно у нас работает, а в последнее время ей тут, похоже, все не нравится.
Такое обычно говорил отец Гарриет, у матери голос был вялый, механический, будто она заученные слова повторяла.
– Ты не можешь ее уволить! – взвизгнула Гарриет.
– Твой отец сказал…
– Ну и что? Он тут не живет.
– Ну, девочки, тогда сами с ней и поговорите. Ида согласна с тем, что сложившаяся ситуация радости никому из нас не доставляет.
Долгое молчание.
– Зачем ты сказала Иде, будто я на нее жаловалась? – спросила Гарриет. – Что ты ей наговорила?
– Давай попозже это обсудим, – Шарлотта отвернулась, легла на кровать.
– Нет! Сейчас!
– Не переживай, Гарриет, – сказала Шарлотта. Она закрыла глаза. – И ты, Эллисон, не реви, ну прошу тебя, терпеть этого не могу, – говорила она отрывисто, все тише и тише. – Все наладится. Обещаю.
Закричать? Плюнуть в нее? Оцарапать? Укусить? Нет, ничем не выразишь охватившую Гарриет ярость. Она уставилась на безмятежное лицо матери. Мирно вздымалась ее грудь – мирно опускалась. Над верхней губой влажно блестел пот, коралловая помада смазалась, забилась в тонкие морщинки, побагровевшие веки залоснились, а во внутренних уголках глаз залегли глубокие вмятины, будто кто пальцем надавил.
Эллисон осталась возле матери, Гарриет выбежала из спальни, шлепнула с размаху ладонью по перилам. Ида так и сидела в кресле и, подперев щеку рукой, глядела в окно. Никогда прежде Ида не казалась ей такой осязаемой, такой незыблемой и крепкой, такой восхитительно плотной. Грудь у нее ходила ходуном, тоненький серый хлопок ее застиранного платья трепетал в такт мощному дыханию. Гарриет рванулась было к креслу, но тут Ида, у которой до сих пор блестели на щеках слезы, обернулась и так посмотрела на Гарриет, что та застыла на месте.
Долго-долго глядели они друг на друга. Сколько Гарриет себя помнила, они с Идой всегда играли в гляделки – то было соревнование, проверка на прочность, повод для шуток, но сейчас они вовсе не играли, сейчас все было не так, как надо, сейчас все было ужасно, и когда Гарриет наконец пристыженно отвела взгляд, шутить никто не стал. Больше ничего нельзя было поделать, и Гарриет ушла – молча, повесив голову, чувствуя, как обжигает ей спину взгляд любимых глаз.
– Что случилось? – спросил Хили, когда увидел, с каким опавшим, застывшим лицом вышла к нему Гарриет.
Он уж думал задать ей хорошенько за то, что она так долго копалась, но, увидев ее, сразу уверился в том, что теперь-то они уж влипли так влипли, влипли так, как им и не снилось.
– Мама хочет уволить Иду.
– Невезуха! – послушно согласился Хили.
Гарриет уставилась себе под ноги, стараясь припомнить, как же выглядело ее лицо, как звучал ее голос, когда все было в порядке.
– Давай потом за великами сходим, – сказала она и даже приободрилась, услышав, до чего обыденно она это сказала.
– Нет! Отец меня убьет!
– Скажи ему, что у нас велосипед оставил.
– Нельзя его там оставлять. Его кто-нибудь украдет… Слушай, ты же обещала, – взмолился Хили. – Ну сходи со мной.
– Ладно. А ты тогда обещай, что.
– Гарриет, пожалуйста! Я ради тебя весь этот хлам там собрал и вообще.
– Обещай, что сходишь туда со мной вечером. Мы заберем ящик.
– И куда мы его денем? – спросил Хили. – Ко мне домой нельзя! Гарриет вскинула руки: пальцы не скрещены.
– Ладно, – сказал Хили и тоже поднял руки – на их языке жестов это все равно что накрепко что-нибудь пообещать. Они выбежали за ворота и быстро зашагали по улице.
Они держались поближе к кустам, прятались за деревьями, и, когда до мормонского дома оставалось футов сорок, Хили ухватил Гарриет за запястье и ткнул пальцем в сторону разделительного газона. Там, под разросшимся кустом клетры, поблескивали хромированные штырьки.
Они осторожно крались к дому. На подъездной дорожке – пусто. Возле соседнего дома, где жил со своей хозяйкой пес Панчо, стоял белый седан, который Гарриет сразу узнала – на нем ездила миссис Дорьер. Каждый вторник, в пятнадцать сорок пять, этот же седан медленно подкатывал к дому Либби, и миссис Дорьер, одетая в голубой медицинский халатик, меряла Либби давление: она плотно затягивала манжету на ее костлявой, птичьей ручке, отсчитывала секунды на огромных мужских часах, а Либби, которая приходила в неописуемое смятение, едва дело касалось врачей, болезней и лекарств, сидела, уставившись в потолок и держась за сердце – губы трясутся, из-под очков вот-вот потекут слезы.
– Давай, пошли! – сказал Хили, оглянувшись через плечо. Гарриет указала на седан.
– Там медсестра, – прошептала она. – Подождем, пока уедет. Они ждали, спрятавшись за деревом. Через несколько минут Хили не выдержал:
– Чего они так долго?
– Не знаю, – Гарриет и саму это занимало, у миссис Дорьер пациенты жили по всему округу, ее визиты к Либби были молниеносными, она никогда не оставалась поболтать или выпить чашечку кофе.
