Грохотали колеса по дороге. До железнодорожного депо надо было всего-то пройти два квартала вверх по Хай-стрит, и чем дальше на восток они забирались, чем ближе подходили к реке и товарным складам, тем меньше было вокруг фонарей. Шелестели в запустелых дворах разросшиеся сорняки, на калитках висели таблички: “ПРОДАЕТСЯ” и “ВХОД ВОСПРЕЩЕН”.
Пассажирские поезда останавливались в Александрии всего два раза в день. Поезд в Новый Орлеан, отправлявшийся из Чикаго, приходил в 7.14 утра, и в 20.47 он же останавливался здесь на обратном пути, а все остальное время на станции было пусто. В кассе – развалюхе с островерхой крышей и облупившимися стенами – было темно, кассир ее откроет только через час. За кассой расходились в стороны старые засыпанные щебнем дорожки, которые шли от трансформаторных будок к складам, от складов – к погрузчикам, лесопилкам и реке.
Хили и Гарриет остановились, перекатили тачку с тротуара на щебенку. Лаяли собаки – большие, но далеко. На юге светились огни лесопилки, за ней, чуть дальше, на их улице – приветливо мерцали фонари. Они решительно отвернулись от последних проблесков цивилизации и зашагали в другую сторону – на север, к великой тьме, к безграничным, безлюдным просторам пустошей, что начинались за опустевшими складскими дворами, за раскрытыми товарными вагонами, за пустыми тележками для перевозки хлопка, – туда, где в темном сосновом лесу исчезала узенькая тропка.
Хили и Гарриет тут играли, впрочем, нечасто – тропинка вела к заброшенному складу хлопка. В лесу было тихо, страшно, над головой густо сплетались ветви айлантов, сосен и стираксовых деревьев, и поэтому на мрачной тропке, которая тут и вовсе сжималась в ниточку, даже днем было всегда темно. В нездоровом, влажном воздухе зудели комары, а тишину только изредка нарушал резкий хруст веток под лапками кролика да грубое карканье невидимых птиц. Несколько лет назад в лесу укрывались беглые заключенные – их перевозили цепью, в кандалах, и нескольким удалось сбежать. Но Хили с Гарриет тут ни разу никого не видели – только однажды маленький негритенок в красных трусах, припав на одно колено, швырнул в них камнем, а потом попятился и с визгом нырнул в кусты. Места тут были безлюдные, и Хили с Гарриет не любили здесь играть, хотя никогда в этом бы не признались.
Щебень громко затрещал под колесами тележки. Несмотря на то, что они с ног до головы опрыскали себя средством от насекомых, в душном, волглом лесу к ним ринулись целые тучи москитов. Они с трудом различали дорогу в тенистых сумерках. Хили захватил с собой фонарик, но теперь им казалось, что светить им тут, наверное, не стоит.
Сгущались, синели сумерки, они шли, и тропа сужалась, пропадала под валежником, который забором вырастал с обеих сторон, поэтому они катили тачку очень медленно, то и дело останавливаясь, разводя в стороны ветки и сучья.
– Фух! – пыхтел впереди Хили, скрипела тачка, и вдруг мухи зажужжали громче, и Гарриет прямо в нос ударила мокротная, гнилая вонь.
– Вот гадость! – донесся до нее крик Хили.
– Что? – в темноте она различала только широкие белые полоски на футболке Хили. Хрустнул гравий – Хили поднял передний край тележки и резко оттащил ее влево.
– Что там?
Вонь была такая – не передать словами.
– Опоссум.
На тропинке лежала темная бесформенная кучка, над которой вились мухи. Сучки и ветки царапали Гарриет лицо, но она все равно отвернулась, когда они протискивались мимо.
Они остановились передохнуть только когда стих жестяной мушиный гул и перестало вонять. Гарриет зажгла фонарик, кончиками пальцев приподняла краешек полотенца. Кобра презрительно уставилась на нее поблескивающими глазками и зашипела, разинув щелястую пасть, которая до ужаса напоминала ухмылку.
– Ну, как у нее дела? – проворчал Хили, упершись руками в коленки.
– Нормально, – ответила Гарриет и тотчас же отскочила, так что в кружке света бешено замелькали макушки деревьев, – кобра стала бросаться на сетку.
– Чего ты?
– Ничего, – ответила Гарриет. Выключила фонарик. – Может быть, она даже привыкла к ящику. – В тишине ее голос казался оглушительно громким. – Она тут всю жизнь сидит, наверное. Вряд ли они ее выпускали поползать, правда ведь?
Они помолчали, потом снова, с неохотой, покатили тележку дальше.
– Жара ей, наверное, не мешает, – сказала Гарриет. – Это же индийская кобра. А в Индии еще жарче, чем здесь.
Хили внимательно глядел себе под ноги – в темноте за этим надо особенно следить. В черных рядах сосен хором надрывались древесные лягушки, их кваканье металось через дорогу – туда-сюда, мутно пульсировало у него за ушами, будто стереоэффект.
Они вышли на поляну, к складу, который лунный свет выбелил до желтовато-серого. Вмятины на погрузочной платформе, на которой они столько раз сиживали, болтая ногами и разговаривая, теперь казались темными, незнакомыми, зато на белесых от лунного света воротах отчетливо виднелись грязные круглые метины от их теннисных мячиков.
