– Это, конечно, не мемфисская родня была, – сказала Эди. – Я про тех, которые в Батон-Руж жили. Мисс Олли, Джулс, Мэри Виллард. И тетушка Душечка!
Гарриет угрюмо глядела в окно: одни лесопилки да сосны, которые нелепо розовеют в лучах рассветного солнца. Теплый пыльный ветер ерошил ей волосы, монотонно шлепал свисавшим сверху лоскутом обивки, шуршал целлофановой пленкой на коробке с пончиками. Гарриет хотелось пить – да и есть тоже, – но кроме кофе пить было нечего, а пончики были черствые и крошились. Эди всегда покупала вчерашние пончики, хотя они стоили всего-то на пару центов дешевле свежих.
– У маминого дяди была маленькая плантация неподалеку от Ковингтона, называлась “Анжуйская”, – Эди подцепила салфетку и с монаршим достоинством, по-другому и не скажешь, будто король, который привык есть руками, откусила большой кусок пончика. – Либби нас троих туда возила, когда еще ходил поезд, “четверка”. Мы гостили там неделями! У мисс Олли на заднем дворе стояла такая крохотная летняя кухонька – внутри только печка, столик и стулья, и как же мы любили в этой кухоньке играть!
Голые ноги Гарриет прилипали к кожаному сиденью. Она сердито заерзала, пытаясь устроиться поудобнее. Они ехали уже третий час, солнце стояло высоко и палило вовсю. Эди то и дело порывалась сменять “олдсмобиль” на машину поновее – чтоб там был кондиционер или радио работало, – но в последний момент всегда передумывала, потому что втайне обожала глядеть, как раздосадованный Рой Дайал скачет вокруг нее, заламывая руки.
Мистер Дайал никак не мог пережить, что Эди, такая приличная баптистская дама, ездит на двадцатилетнем авто, и поэтому, бывало, заезжал к ней вечерком с какой-нибудь новенькой машиной – как правило, “кадиллаком” последней модели – и, хоть его никто об этом не просил, оставлял его Эди “опробовать”. “Вы просто покатайтесь денек-другой, – отмахивался он, – поглядите, подумайте”. Эди жестоко его дурачила: сначала притворялась, будто от машины просто без ума, а потом, едва мистер Дайал подготовит все документы, возвращала ее, потому что ей вдруг разонравился цвет или электрические стеклоподъемники, а то и придиралась к какому-нибудь крошечному изъяну – то в приборной доске что-то постукивает, то кнопка замка заедает.
– На номерных знаках в Миссисипи, конечно, по-прежнему пишут “Гостеприимный штат”, да только я думаю, кончилось все наше гостеприимство, осталось в первой половине нынешнего века. Мой прадед страсть как не хотел, чтоб строили отель “Александрия” – старый, который еще до войны стоял, – Эди возвысила голос, чтобы перекричать несшийся им в спины настойчивый рев клаксона. – Говорил, что любого достойного путника с радостью разместит у себя.
– Эди, этот дядька тебе сигналит.
– Пусть сигналит, – ответила Эди, которую ее скорость вполне устраивала.
– По-моему, он хочет нас обогнать.
– Подождет, ничего ему не сделается. А то, поглядите-ка, бревна он везет, уж такое спешное у него дело.
Пейзаж за окном – песчаные холмы, бесчисленные сосны – был до того первобытным и непривычным, что у Гарриет засосало под ложечкой. Куда ни глянь, сразу вспоминаешь, что дом остался далеко позади. Даже в соседних машинах сидели совсем другие люди – с кирпичным загаром, плоскими, приплюснутыми лицами, в деревенской одежде, – совсем не похожие на жителей ее города.
Замелькала череда унылых лавчонок: “Покраска авто, Фрилон и Ко”, “Запчасти Тьюнс”, “Нью-Дикси – Камни и щебень”. Дряхлый чернокожий старикан в комбинезоне и оранжевом кепи ковылял по обочине, держа под мышкой коричневый магазинный пакет. И что подумает Ида, когда придет утром на работу и поймет, что она уехала? Она уже вот-вот должна прийти – от этой мысли у Гарриет даже дыхание перехватило.
Провисшие телефонные провода, делянки с капустой и кукурузой, обветшалые домишки и вытоптанные палисадники. Гарриет прижалась лбом к нагретому стеклу. Быть может, Ида наконец поймет, как сильно она обидела Гарриет, поймет, быть может, что нельзя вот так вот грозить отъездом всякий раз, когда ей что-то не по нраву… Чернокожий мужчина в очках кормил рыжих цыплят, швыряя им корм из жестянки, в которой раньше был “Криско”. Он важно вскинул руку вслед проезжающей машине, и Гарриет замахала ему в ответ, да так рьяно, что сама засмущалась.
Она и за Хили волновалась тоже. Он вроде как был уверен, что его имени на тележке не было, но все-таки очень плохо, что они оставили тележку там и ее могут найти. Ей делалось дурно при одной мысли о том, что Рэтлиффы могут узнать, чья это тележка. Даже не думай об этом, велела она себе, даже не думай.
Они все ехали и ехали. Хижины сменились лесами, изредка мелькали поля, от которых несло пестицидами. Посреди чахлой полянки стоял дом на колесах, возле которого вешала белье толстуха в малиновой майке и шортах, одна нога у нее была закована в тяжелый ортопедический ботинок. Она взглянула на машину, но махать не стала.
