Маленький друг полностью

Гарриет промолчала, отвернулась к комоду – щеки у нее полыхали.

Эллисон сказала:

– Когда ты вернешься, Ида уже уедет.

– Мне все равно.

– Она последнюю неделю у нас работает. Если ты уедешь, вы с ней больше не увидитесь.

– Ну и что? – Гарриет запихнула кеды в рюкзак. – Она нас даже и не любит.

– Знаю.

– Тогда какое мне до нее дело? – ответила Гарриет, но сердце у нее дрогнуло, дернулось.

– Потому что мы ее любим.

– Я – нет, – быстро ответила Гарриет. Она застегнула рюкзак и швырнула его на кровать.

Гарриет спустилась вниз, отыскала на столике в коридоре лист бумаги и в слабом вечернем свете написала Хили записку:

Не успела она дописать, как зазвонил телефон. Гарриет не хотела отвечать, но после третьего или четвертого звонка передумала и осторожно сняла трубку.

– Эй, чувиха, – раздался голос Хили, слабый, потрескивающий – из-за шлема-телефона. – Слышала сирены только что?

– Я как раз написала тебе письмо, – сказала Гарриет. Из коридора ей казалось, будто на улице никакой не август, а зима. Свет с увитой лозами веранды сочился сквозь стеклянные дольки полукруглого окна над дверью и щели в занавесках – жидкий сероватый свет, слабенький и тусклый. – Эди завтра отвезет меня в лагерь.

– Не-ет! – казалось, будто он кричит со дна океана. – Не уезжай! Ты совсем чокнулась, что ли?

– Я тут не останусь.

– Давай сбежим!

– Не могу.

Большим пальцем ноги Гарриет очертила в пыли черный кружок – на разлапистой палисандровой ножке столика пыль лежала нетронутым слоем, будто сизый налет на сливах.

– А вдруг нас кто-нибудь видел? Гарриет?

– Здесь я, – ответила Гарриет.

– А с тележкой моей как быть?

– Не знаю, – ответила Гарриет.

Она и сама все думала про тачку Хили. Она ведь так и осталась там, на эстакаде, и ящик вместе с ней.

– Может, мне вернуться и забрать ее?

– Нет. Тебя могут увидеть. Там твоего имени не было нигде написано?

– Не-а. Я давно в нее не играю. Слушай, Гарриет, а кто это был?

– Не знаю.

– На вид – прямо старый-престарый. Человек этот.

Наступило тягостное, взрослое молчание – не такое, как бывало, когда им больше нечего было сказать друг другу и они мирно ждали, пока кто-нибудь наконец что-нибудь да скажет.

– Мне пора, – сказал Хили. – Мама на ужин готовит такос.

– Ладно.

Так они и сидели, дыша в трубку – Гарриет в затхлом коридоре с высоким потолком, Хили – у себя на кровати, на верхнем ярусе.

– А что сталось с теми детьми, про которых ты рассказывал? – спросила Гарриет.

– С какими?

– Ну, с детьми в Мемфисе, которые в новостях были. Которые с эстакады камнями кидались.

– А, с этими. Их поймали.

– И что с ними сделали?

– Не знаю. Наверное, в тюрьму посадили.

Снова – долгое молчание.

– Я тебе открытку пришлю. Чтобы, когда почту разносить будут, и тебе было что почитать, – сказал Хили. – Я напишу, если будут какие-то новости.

– Не надо. Ничего не пиши. Об этом – ни слова.

– Я и не буду!

– Я знаю, что не будешь, – огрызнулась Гарриет. – Просто вообще – не болтай об этом.

– Ну, я и не собираюсь всем рассказывать.

– Никому вообще не рассказывай. Слушай, такое нельзя разболтать кому-нибудь… кому-нибудь вроде Грега Делоуча. Хили, я серьезно, – настаивала она, не давая ему и слова вставить, – обещай, что ему не расскажешь.

– Да Грег вообще живет на Хикори-сёркл. Мы с ним только в школе и видимся. И потом, Грег на нас в жизни не нажалуется, я точно знаю!

– Все равно, ничего ему не говори. Даже если ты одному человеку расскажешь.

– Вот бы мне с тобой поехать. Вот бы уехать хоть куда-нибудь, – проныл Хили. – Мне страшно. Мы, похоже, змеей кинули в бабушку Кертиса.

– Слушай, что я говорю. Дай мне слово. Что никому не расскажешь. Потому что.

– Если это бабка Кертиса, значит, она и всем остальным бабка. И Дэнни, и Фаришу, и проповеднику, – Хили вдруг зашелся визгливым истеричным хохотом. – Они меня прирежут!

– Да, – очень серьезно подтвердила Гарриет, – и именно поэтому нам нужно молчать. Если ты никому ничего не скажешь, и я никому ничего.

Тут Гарриет что-то заметила, вскинула голову – и до ужаса перепугалась, увидев, что Эллисон стоит в дверях гостиной, всего-то в нескольких шагах от нее.

– Как же хреново, что ты уезжаешь, – дребезжал в трубке голосок Хили. – Только вот с трудом верится, что ты едешь в этот вонючий, мерзкий баптистский лагерь.

Гарриет демонстративно отвернулась от Эллисон, промычала что-то в трубку, чтоб стало ясно, что она не может разговаривать, но Хили ничего не понял.

– Вот бы и мне куда-нибудь уехать. Родители хотели на каникулах свозить нас в Смоки-Маунтинс[29], но отец сказал, что ему не хочется гонять машину на такое расстояние. Слушай, может, тогда оставишь мне пару четвертаков, чтоб я, если что, мог тебе позвонить?

– У меня нет денег.