Когда миссис Эррол вошла в большую гостиную, на тигриной шкуре у камина стоял очень высокий, царственного вида старик. На красивом суровом лице с орлиным носом и длинными седыми усами застыло упрямое выражение.
– Миссис Эррол, я полагаю? – спросил он.
– Миссис Эррол, – ответила она.
– Я – граф Доринкорт.
Мгновение он помедлил, почти бессознательно, встретив взгляд ее поднятых глаз. Они так походили на большие ласковые и невинные глаза, которые в последние месяцы каждый день смотрели на него снизу вверх, что в груди его зашевелилось какое-то интересное чувство.
– Мальчик очень похож на вас, – добавил он отрывисто.
– Мне часто это говорят, милорд, – отозвалась она. – Но мне нравится думать, что он похож и на своего отца.
Как и рассказывала леди Лорридейл, голос у нее был очень звучный, а манера держать себя – простая и полная достоинства. Казалось, его внезапный визит ничуть не нарушил ее душевного равновесия.
– Да, – сказал граф, – он похож и… на моего сына… тоже. – Подняв руку, старик ожесточенно затеребил свой длинный белый ус. – Вы знаете, – спросил он, – зачем я сюда приехал?
– Я виделась с мистером Хэвишемом, – начала миссис Эррол, – и он рассказал мне о заявлении, которое сделала…
– Я приехал сказать вам, что правдивость ее слов проверят и оспорят, если это возможно. Приехал сказать, что мальчика будет защищать все могущество закона. Его права…
–Он не возьмет ничего, что
– К сожалению, не может, – сказал он. – А следовало бы. Эта возмутительная женщина и ее ребенок…
– Возможно, она любит его не меньше, чем я люблю Седрика, милорд, – сказала юная вдова. – И если она вправду обвенчана с вашим старшим сыном – значит, лорд Фаунтлерой – ее сын, а не мой.
Она боялась его не больше, чем Седрик, и глядела точно так же, как глядел бы он; старику, всю свою жизнь прожившему тираном, это было втайне приятно. Люди так редко осмеливались возражать ему, что ее прямота казалась невиданным, изысканным развлечением.
– Полагаю, – сказал он, слегка нахмурясь, – вы предпочли бы, чтобы он не стал графом Доринкортом.
Нежные белые щеки миссис Эррол залились краской.
– Быть графом Доринкортом – большая честь, милорд, я это знаю, но мне важнее всего, чтобы он оставался таким же, как его отец, – храбрым, справедливым и честным.
– В отличие от своего деда, хм? – язвительно заметил его сиятельство.
– Я не имела удовольствия познакомиться с его дедом, – ответила миссис Эррол, – но знаю, что мой сын уверен… – Она помедлила секунду, молча глядя ему в глаза, а потом добавила: – Я знаю, что Седрик вас любит.
– А любил бы он меня, – сухо спросил граф, – если б вы рассказали ему, почему я не принял вас в замке?
– Нет, – ответила она, – едва ли. Поэтому я и не хотела ему говорить.
– Что ж, – резковато заметил милорд, – на свете мало женщин, которые поступили бы так, как вы. – Внезапно он принялся мерить комнату шагами и еще более яростно затеребил свои длинные усы. – Да, он любит меня. А я люблю его. Не могу вспомнить, чтобы еще что-то любил в этой жизни. Я люблю его. Он понравился мне с самой первой минуты. Я уже стар, этот свет мне давно осточертел. Он подарил мне причину жить дальше. Я горжусь им. Мне было радостно думать, что однажды он займет мое место и станет главой рода. – Граф снова подошел к миссис Эррол и встал рядом с нею. – Я в отчаянии, – признался он. – В отчаянии!
Глядя на него, сомневаться в этом не приходилось. Даже гордость не помогала ему унять дрожь в голосе и ладонях. На мгновение ей почти показалось, что в глубоко посаженных горящих глазах старика стоят слезы.
– Должно быть, это от отчаяния я явился к вам, – сказал он, глядя на нее с высоты своего роста пронзительным взглядом. – Раньше я вас ненавидел. Я завидовал вам. Этот отвратительный, позорный удар судьбы все переменил. Увидев гнусную женщину, которая называет себя женой моего сына Бевиса, я почувствовал, что посмотреть на вас будет для меня утешением. Я был упертым старым дураком и, полагаю, обошелся с вами дурно. Вы похожи на Седрика, а он – самое важное, что есть в моей жизни. Я в отчаянии и пришел к вам просто потому, что вы похожи на него, вы дороги ему, а он дорог мне. Ради мальчика – будьте ко мне снисходительны, если сможете.
Все это граф произнес своим неизменно резким, почти грубым тоном, но почему-то он сейчас казался таким сломленным, что миссис Эррол была тронута до глубины души. Она поднялась и слегка пододвинула к нему кресло.
– Мне бы хотелось, чтоб вы сели, – сказала она тихим, ласковым, полным сочувствия голосом. – Волнения очень утомили вас, а вам сейчас нужны все ваши силы.
