Нико долгое время разглядывает их. Думает о том, что сделал. Когда часы бьют десять утра, он принимает решение. Как и со многими решениями, переворачивающими жизнь, всё происходит тихо и без фанфар.
Нико находит чистую рубашку и прикалывает один из значков к груди. Прячет какое-то количество денег в ботинки. Собирает столько еды, сколько помещается в кожаную сумку, выходит из дома и отправляется на вокзал, где покупает билет на следующий поезд, идущий на север в направлении Польши.
Когда любопытная кассирша спрашивает его имя, Нико отвечает не раздумывая. Он лжёт на безупречном немецком:
– Моё имя, – говорит он, – Эрих Альман.
Одним из таких периодов были месяцы, последовавшие за описанными мной событиями. Это было время безумцев, нацистов, упивающихся властью и купающихся в собственной жестокости. Большая часть мира смотрела в другую сторону. А я не могла. Правда была вынуждена признавать каждый акт пытки и унижения, смотреть за каждым пленником, ползающим в грязи, как животное, за каждым прибывающим в лагеря вагоном, полным новых жертв, хватающихся за доски, молящих о пощаде, которой никому так и не удалось получить.
Это был момент человеческой истории, когда мир раскололся на две части: на тех, кто ничего не делал с происходящим ужасом, и на тех, кто пытался его остановить. Мир света и тьмы.
Так что да, были моменты, когда я мечтала о рае. Но были и другие – моменты нежности и неожиданной теплоты.
Случилось так, что женщина у реки не сдала Фанни, а отвела к себе домой и налила тарелку супа с мясом ягнёнка и морковью.
Себастьян не погиб в первую ночь в Аушвице; он прижался к отцу на грязной койке, и в темноте Лев крепко обнял сына, чтобы тот не дрожал.
Нико несколько дней ездил поездами, учился самостоятельно платить за еду и показывать билет контролёру, не вызывая подозрений. Проводник однажды заметил внушительный нацистский знак у Нико на груди и спросил, куда тот направляется.
– К семье, – ответил Нико.
– Ударь его! – проорал охранник.
Себастьян стегнул небольшой плетью по спине мужчины.
– Сильнее!
Себастьян подчинился. Мужчина не двигался. За несколько минут до этого он упал от изнеможения во время рабочей смены и лежал, пока его не заметил охранник. Лицо мужчины было покрыто тёмно-красными пятнами, рот разинут в грязи так, будто он ел землю.
– Ты такой хилый, что не можешь его разбудить? – спросил охранник, закуривая.
Себастьян выдохнул. Он ненавидел причинять боль. Но если мужчина не отреагирует, его посчитают мёртвым и его тело сожгут в здании из красного кирпича – крематории. И тогда уже не будет иметь значения, жив он или нет.
– Хватит витать в облаках, – прорычал охранник.
Эта задача – хлестать пленников, дабы посмотреть, не вышел ли их срок годности, – недавно была поручена Себастьяну в лагере, известном под немецким названием
Молодость и сила, какими обладал Себастьян, оборачивались в Аушвице сладко-горькими последствиями; тебя не умерщвляли в газовой камере в первый же день. Вместо этого твоё тело чахло неделю за неделей, страдало от голода, холода, побоев, болезням не уделялось никакого внимания до тех пор, пока, как этот мужчина в снегу, ты не падал в изнеможении.
– Ударь сильнее, – рявкнул охранник, – или я ударю тебя.
