Дело в том, что выдачу традиционной винной порции начиная с Суэца я своей властью отменил и велел поить всех растворённым в воде хинином, добавляя в это адское пойло «для скусу» рюмку водки на каждый стакан. Туда же капали и лимонного сока, пока не кончились лимоны. Ну а поскольку вместо водки были у нас и джин, и ром, и граппа, то получалось каждый раз нечто совершенно новой степени противности. Тем не менее, пить эту гадость постепенно приучились все. Особенно, после того, как закончилась взятая ещё из дому квашеная капуста. Видать было в напитке что-то такое, чего не хватало нашим организмам вдали от суши.
Обобщённое название сформировавшегося на эскадре многообразия водных растворов хинина и спирта с подчас непредсказуемыми дополнениями - «джин-тоник» - сформировалось потому, что именно таким словом получившуюся смесь обозвал я. Термин прижился. Жажду эти напитки утоляют неплохо, в мозги особо не шибают, потому и вошли в обиход, причём без строгого нормирования выдачи.
Когда законных обитателей кают-компании - офицеров корабля - тут нет (а случается это нередко), я, нарушая старую морскую традицию, тихонько заглядываю к буфетчику, опрокинуть полстаканчика вышеупомянутой бурды. Не, ну не привык я гонять вестового, тем более - ночь на дворе, спит человек.
Вот как раз сотника, что заглянул сюда промочить глотку, я и спросил про мальчишку, так бойко тарахтящего по-английски.
- Так, Петр Семёнович, это кроме как Кольке и быть некому. Он уже в Севастополе к сотне пристал. Сказал, хочет с нами идти на Дальний Восток.
Ясное дело, выяснять, какое соображение заставило принимать в сотню воспитанника накануне погрузки - это сейчас не важно. Важно, что иначе как засланным, этот казачок быть не может. И, поскольку от самого Суэца мы ни с кем на связи не были, то и доложить маршрута следования группы он не мог. Но разбираться в вопросе необходимо немедленно.
Разбудил я Михаила Львовича, а потом велел кликнуть этого самого Кольку. Заходит он в каюту, и с заметным трудом узнаю я, кого бы Вы подумали? Николая Кровавого. Будущего, естественно.
Вот это засада!
Нет, как он это время скрывался от моего взора - полбеды. Что другие его в лицо не настолько знают, чтобы опознать в любой одежде - многое объясняет. Но скажите мне на милость, что с этим всем делать!? Куда его везти, кому сдавать, как выполнять задачу?
- Батько сказал, вы хотели меня видеть, - и смотрит тревожно. Мерзавец.
- Хотели. Что англичанин рассказывает?
- Так ничего. Помогаю страдальцу сообразить, как его звали и кем он был. Говорит, что работал с утлегарем, а потом летел над морем. И всё.
- Скажи ему, что он Джон Смит. По-русски - Иван Кузнецов. Пускай изучает наш язык и ни о чём не тужит. Ступай.
Едва за цесаревичем закрылась дверь, я перевёл взгляд на Михаила Львовича.
- А что я мог? - сразу принялся оправдываться жандарм. - Его мои люди признали уже в Эгейском море, а до того он им на глаза не попадался. Рисковать операцией никак невозможно - у нас и без того всё на ладан дышит. Признаться, из Суэца я в телеграмме намекнул государю, что чадо его при мне. Так что, может статься, британский крейсер, нами потопленный, как раз и хотел спросить, следует ли этим бортом наследник Российского престола - мало ли как его сориентировали по телеграфу-то?
- Вам бы шуточки шутить, сударь. А мне что прикажете делать? Я ведь верноподданнически обязан печься не о том, как французам насолить, а с барабанами и фанфарами мчать Его Высочество в объятия Марии Фёдоровны.
- Полно вам, Пётр Семёнович. Мы с вами взрослые люди, понимаем, что сын у Александра Александровича не единственный. Нам пристало уповать на промысел Божий, а не противится воле его.
Поговорили. И ещё я понял, что Михаил Львович этого барчука тоже не любит, от всей души желая ему хорошей порки, или доброй взбучки в иной форме, относительно выбора которой весьма склонен положиться на волю Создателя.
Рука моя непроизвольно потянулась к шкафчику, где хранилась бутылочка Арманьяка - как раз на случай серьёзного мужского разговора, необходимость в котором мой отравленный хинной бурдой организм остро испытывал в это самое мгновение. Увы. Не судьба. Топот ног по коридору, распахнутая вестовым дверь и слова: «Вас просят на мостик», - разрушили очарование момента.
- Рожественский дал радио. К нему приближается большая джонка, полагает, под парами. Подозревает, что намерена взять на абордаж.
- По всей эскадре - тихая тревога, - бегу в радиорубку. Заодно разъясню диспозицию.
Мы стоим в видимости острова не компактной группой, а каждый сам по себе. «Веста» и «Аргонавт» на якоре, а «Великий князь Константин» и подводные лодки лежат в дрейфе. Все несут стояночные огни. Ночь, как я уже поминал, лунная, то есть видимость отличная. Ветер слабый, приятный, привносящий небольшое облегчение в назойливую устойчивую жару, надоевшую всем хуже горькой редьки (запасы которой в кладовых, увы, уже исчерпаны, и ни капли она никому не надоела).
