Первый любовник робко вошел в уборную Розы:
— Госпожа Роза, вы от нас уходите?
— А вам что до этого?
— Вы хорошо знаете, что...
— Я ничего не хочу знать. Оставьте меня в покое!
Молодой человек смутился и вышел.
К Лучевой подошел старейший артист труппы:
— Нельзя так! Если вы нас покинете — театр погиб. Зачем обманывать себя? Без вас мы — ничто.
Вместо того чтобы утешить старика, она рассердилась:
— Что такое я? Уж не хотите ли вы сказать, будто публика приходит в театр только ради меня? А? Театр это или...
Она дрожала от гнева.
Ее окружили сослуживцы.
— Успокойтесь...
— Так нельзя. Что же мы будем делать?
— Я только что собралась послать матери деньги,— зима, а старушка сидит без дров.
— А я собирался купить себе пальто.
— Мы с голоду умрем!
Нищенские костюмы, изможденные лица, умоляющие голоса — все это ее растрогало. Ей стало больно от мысли, что из-за нее пострадает столько людей...
— Хорошо, сегодня я буду играть. А теперь уходите.
Обрадованные артисты пошли к антрепренеру.
Одна из артисток, взбешенная поведением Лучевой, пыталась ворваться к ней, но ее не пропустили.
— Слишком много воображает о себе! — кричала артистка.— Играть, видите ли, не желает!.. Все ясно — бежит к тому толстяку!
— Замолчи! — уговаривала ее другая.— Ей что — захочет и уедет к нему; а нас с тобой кто примет?.
Лучева осталась одна.
«Несчастные! Они думают, что я остаюсь ради них! Куда же мне деваться? Продам все свое добро, а надолго ли его хватит? Муж не любил меня даже в те годы, когда я была молода, так неужели полюбит теперь? Ни на какую другую работу я не способна. Поздно менять жизнь... Нет для нас нигде пристанища!»
Она вспомнила богатого старика, и дрожь омерзения пробежала по ее телу.
Роза Лучева открыла коробку с гримом, взглянула на себя в зеркало и начала готовиться к выходу на сцену.
— Слушай! — Даков никогда не называл жену по имени.— Неужели ты не можешь оставить девушку в покое?
— А тебе-то что?
— Надоела мне твоя трескотня. Пора бы и утихомириться! А если она тебе не нравится, найми другую.
— Где же я найду другую такую прислугу?
— Сама не знаешь, чего хочешь.
— Знаю прекрасно! Но не позволю ей разыгрывать из себя барышню.
— А чем это тебе мешает?
— Ты в этом ничего не понимаешь.
— Я давно не понимаю многого.
— Вообразила себя красавицей!
— И не без оснований.
— Красота мужички! — с презрением процедила Дакова.
— А как вы думаете, что лучше — быть красивой мужичкой или...
Он оборвал свою речь,— надоело даже дразнить жену.
А жена впилась в него глазами змеи, на которую наступили.
Но муж, закаленный в битвах супружеской жизни, спокойно выдержал этот взгляд.
Целую поэму о взаимной ненависти, накопившейся за годы супружества, можно было прочесть в их глазах.
Жена решила было начать... но спохватилась, что пора идти в гости.
Драга жила у них вот уже два года.
Она поступила к ним четырнадцатилетней девочкой, худенькой, еще не сформировавшейся.
Но в городской обстановке точно переродилась — подросла, пополнела.
Личико у нее было нежное, ножка маленькая, голосок удивительно добродушный и ласковый, глаза застенчивые.
Чистоплотная, опрятная, трудолюбивая, она вела себя скромно даже тогда, когда гости обращали на нее слишком большое внимание, и никогда не забывала, что она простая деревенская девушка, прислуга.
Драга была грамотная, умела читать.
Вначале Дакова относилась к ней, как родная мать или старшая сестра, но с течением времени стала бранить ее все чаще.
И вот нежданно-негаданно Драга расцвела и похорошела.
А хозяйка ее считала, что лицо у служанки должно быть самое обыкновенное, простецкое,— лишь бы при виде его у господ не портился аппетит.
Знакомые барышни, бывавшие у Даковых, стали поговаривать, что Драга позволяет себе лишнее — встречает их так фамильярно, как будто они приходят в гости к ней.
Впрочем, у них были основания на нее сердиться. Ведь Драга и в городском наряде и в деревенском платье была чудо как хороша, прямо картинка!
Комнатка у нее была крошечная. Перед окошком стоял туалетный столик.
Подражая барышням, она стала мазаться какими-то кремами. Но однажды услышала, как хозяин подшучивал над одной гостьей, увлекшейся притираниями, и забросила все свои мази.
Драга не любила гулять по городу, редко встречалась с подружками и никогда не торчала у калитки.
«Разыгрывает из себя горожанку; солдат чурается, должно быть офицеров ждет!» — издевались над нею.
Наряжалась она не только из кокетства, но чтобы гармонировать с окружающей обстановкой и не срамить хозяев.
А как выглядела ее хозяйка?
Не легко описывать женскую красоту, еще труднее — описать ее противоположность. Это надо видеть.
Дакова была стройна, но той стройностью, которую ценят в кавалерийских конюшнях, а не в гостиных. Взгляд ее старался быть ласковым, но бросал собеседника в неодолимую дрожь.
А нос?
Казалось бы, ничтожная деталь,— однако все существо обладательницы этого носа отражалось в нем, словно в зеркале. Нос, как авангард, предупреждал о ее появлении.