– Я в молодости был знатным кузнецом. Ковал железо, купрум, сплавы. Общаясь с огнём, настолько с ним сроднился, что сутками мог не покидать кузнечной, перемежая жаркую работу истовой молитвой. Размерено, орудуя молотом, погружался в молитвенное общенье со Всевышним, как будто именно оно являлось смыслом всех этих трудов у наковальни. В один из дней я усомнился, а слышу ли я Бога верно? Или, быть может, звуками ударов молота, со мной общается злой Ариман? В тот день я приготовил тайный сплав из истинной и ложной меди1, добавив в него золото. Не отходя от тигля ни на миг, непрестанно читал особую молитву, чтоб в результат трудов моих вселился благой Дух. Затем тринадцать дней выковывал кинжал, всем сердцем его заклиная на защиту истинной веры. Ещё семь дней точил клинок, произнося с каждым движеньем камня: «Оберегай в веках святые знания Авесты от забвения». Последнюю седмицу месяца Амеша-Спента, я правил лезвие, шепча ему как наставление ребёнку: «Будь послушным воле Господина Мудрости, и неподвластным воле злого Аримана». В ночь пред весенним равноденствием из кости тигра вырезал накладки рукояти. Им повелел искать хозяина из тех, чья рука сможет в мире форм исполнить волю Бога. А на рассвете дня весеннего равноденствия чеканом выбил на клинке Фаравахара, наполнил золотом клеймо и произнёс: «Пусть каждый, кто возьмёт кинжал, по форме станет его хозяином, а по содержанию – его рабом. И тогда, пусть Господь направляет сию руку. А если хозяин решит уклониться к злу или глух будет к Божьему гласу, то пусть в день ближайшего праздника Седе предстанет с ответом на Высшем суде, и бессмертные силы Амэша-Спэнта его там защищают». После чего сжал рукоять кинжала, отмерив так себе полгода на то, чтобы понять: слышу ли я Бога и тогда останусь жив, или лукавый Ариман мой хозяин, и тогда должен умереть… А для того чтобы ежеминутно помнить о своём заклятии, нанёс эту рану, – он показал ладонь со шрамом. – Одновременно помолился, чтобы Ормазд не позволял ей затянуться, пока все мои мысли, слова и дела не станут всецело ему угодны. Через шесть дней, когда бехдины празднуют рожденье Заратустры, община выбрала меня мобедом, а спустя полгода, в день осеннего равноденствия и праздника Седе, я был избран дастуром. К тому моменту моя рана полностью зажила. Но через несколько лет мне выпала честь предстать перед шахиншахом Дарием III. После аудиенции ко мне обратился один из командиров личной гвардии царя. Это был тот самый Патрон. Грек хотел принять Благую Веру. Я отказал, предложив ему сначала изучить наши традиции и ритуалы. И в тот же вечер рана вновь начала кровоточить… уже на восходе солнца, Патрон читал со мной молитву Ахуна Ваирью. Он искренне плакал от счастья, а я смотрел на чудесно зарубцевавшейся шрам, ещё раз убедившись, что создал материальное орудие Господа и проводника его воли. Когда пришло время уезжать, порез вновь начал болеть. Но я уже знал, что акинак от меня ждёт: после рассказа Патрону истории о рождении кинжала, воин, по своей воле, и с моего дозволения, взял его в руку. Так, грек стал вторым хозяином клинка. Он тоже чувствовал, что акинак ждёт от него, но, судя по всему, не справился… Теперь кинжал выбрал тебя. И я предлагаю вернуть орудие создателю, тем самым устранить предопределённость твоего жизненного пути и отказаться по доброй воле от принятия Благой Веры. Потому что в противном случае, тебе останется три месяца, чтобы услышать волю Господа и деятельно начать её исполнять. Если хозяин не справится, то в день осеннего равноденствия, когда бехдины отмечают праздник Седе и приходит срок отвечать за прожитый год, он умрёт, – Мельхиор взглянул на Птолемея и протянул открытую ладонь.
– Если я верну его, ты не вручишь мне пояс кусти? – стратега била мелкая дрожь. Ему казалось, что рукоять акинака вибрирует от нетерпенья и стоит разжать пальцы, кинжал сам выскочит, и броситься в объятия своего создателя.
– Нет. Ты не готов. Принятье веры для тебя сейчас формальный ритуал. Душа желает прильнуть к Богу, но холодный разум не позволит. Не столько желание души тебя толкает стать бехдином, сколько намерение ума, имеющего умысел, противный Господину Мудрости.
Птолемей сделал шаг назад, словно пытаясь разорвать неведанную связь дастура со своим металлическим дитём, а также самому спастись из-под его влиянья. Он посмотрел на серебристый клинок, затем на юг. На фоне поднятой пыли уже виднелись вдалеке три точки приближающихся всадников.
– Я готов принять Благую Веру и оставить кинжал у себя до самого дня осеннего равноденствия. А после, если останусь жив, я верну его тебе, – вымолвил стратег и решительно вложил кинжал в ножны. – Пусть всё останется предопределённым.
Дастур глубоко вздохнул и впервые чуть улыбнулся:
