Так у них происходило всегда. Ее отчеты о проделанной за несколько дней работе уходили к Костику в письменном виде, вся информация от него — в устном. Однажды Ксюша сказала, что нельзя ли и ему передавать ей задания, изложенные на бумаге. Память у нее хорошая, но все-таки может что-то позабыть, перепутать или не так понять.
— Нельзя, — отрезал Костик.
— Почему?
— По инструкции.
— И все-таки?
Он тяжко вздохнул и объяснил:
— Потому что я никак не смогу проконтролировать, уничтожила ты бумагу после прочтения или нет. Лучше пусть ты что-то позабудешь и я потом напомню, чем документ попадет в чужие руки.
— То есть ты мне не доверяешь... — медленно и неприязненно произнесла Ксюша.
— Я всего лишь выполняю инструкцию.
Тем временем «Союзкиножурнал № 58» сменился следующим, тот оказался сдвоенным, числился сразу под двумя номерами, 66-м и 67-м, и на экране происходили куда более свежие события: шли в бой танки с красными звездами на башнях, взлетали самолеты сталинских соколов, Калинин вручал правительственные награды отличившимся в боях красноармейцам и их командирам. Девушки и женщины — улыбающиеся и удивительно нарядно одетые — бодро махали лопатами на строительстве укреплений. Работники тыловых предприятий рапортовали о досрочном выполнении годовых планов и обещали не останавливаться на достигнутом. Голос диктора был полон оптимизма и уверенности в скорой победе.
Если бы сзади имелись еще ряды, и если бы там сидели зрители, то наверняка решили бы: у парочки всё на мази, девушка не осталась глуха к речам кавалера, вот-вот у них начнутся поцелуи и можно будет сделать возмущенное замечание.
Они прижались плечами, склонили головы друг к другу, тихонько переговаривались, но разговор был далек от любовных материй. Костик задавал вопросы, отрабатывал те моменты в предыдущем рапорте, что нуждались, на его взгляд, в уточнениях. Звучало это примерно так:
— То есть машинистка Щевелькова пришла на работу в синей кофточке, а на обед вышла в сиреневой? Именно в сиреневой, ты уверена в оттенке?
(Среди прочих задач, полученных Ксюшей, была и такая, показавшаяся более чем странной: непременно сообщать, если кто-то из сотрудников Амторга сменит в течении дня какую-либо деталь туалета.)
— Уверена. Я не страдаю дальтонизмом.
— Помню, помню... Ты страдаешь отсутствием чувства юмора. Но момент крайне важный, оттого и переспрашиваю.
— Ничего тут важного! Ты ничего не понимаешь! Вы все, мужчины, ничего не понимаете! Утро было прохладное, оттого она и пришла в синей, та потеплее, но не подходила ни к юбке, ни к туфлям, — вот и вся тайна мадридского двора.
— Возможно... Или Щевелькова подавала кому-то сигнал, замотивировав погодой. Проверять надо всё. Понаблюдай за ней повнимательнее именно в этом аспекте. Ладно, у меня больше нет вопросов. Пойдем в фойе, перекусим в буфете? Я с утра в бегах, пообедать не сложилось.
— Нет уж... Я хочу посмотреть фильм. Ты иди, перекуси, зачем голодать.
— Нельзя одному, выпадение из образа... Потерплю, не буду делать из еды культа.
Она сжалилась:
— Хорошо, пошли вместе. Но если услышу, что фильм начался, вернусь в зал, уж извини.
— Успеем. Мне кажется, этот журнал сегодня не последний.
Из двух буфетов «Колизея» сейчас работал лишь один, причем его ассортимент блюд основательно скукожился, но все же для Костика нашлись бутерброды с рыбой и с сыром. Запил импровизированный ужин он рюмкой коньяка, пожав плечами в ответ на недоуменный взгляд Ксюши: рабочий день, дескать, закончен, имею право.
Она ограничилась стаканчиком ситро — пирожные единственного вида показались слишком давно обосновавшимися в витрине.
Насчет киножурнала Костик был прав, №66-67 оказался не последним, и даже не предпоследним.
А долгожданный фильм оставил чувство горького разочарования. Ксюша смотрела, как сбывается детская мечта: любимый герой, разминувшись с пулями беляков, выбирается на противоположный берег Урала, мокрый, но непобежденный. Как она мечтала о такой концовке! Как плакала, когда Чапай все же отправлялся на дно! Отчего же сейчас смотрит — и ничего не шевельнется в душе? Полнейшее равнодушие... Словно всё не всерьез, понарошку, и спасся совсем другой человек, лишь загримированный под легендарного комдива, приклеивший знаменитые чапаевские усы.
Но дальше было значительно хуже... Река Урал волей сценаристов оказалась машиной времени, и выплыл Чапаев не только на другой берег, но и в наши дни, в лето сорок первого года. Однако новых подвигов в войне с немцами не совершил, и вообще ничего не совершил. Лишь произнес пламенную речь на фоне советских танковых и самолетных армад, спешащих на бой с фашистами: надо, дескать, бить немцев, как мы били беляков в девятнадцатом! У нас одна винтовочка на троих была, а сейчас броня крепка, так вдарим же по фашистскому зверю!
(Ксюша подумала, что если учесть, чем завершилось противостояние героя с беляками в девятнадцатом, то лучше все-таки бить фашистов как-то иначе.)
