— Так сменил, сменил я позицию! Пока стоял, вроде нормально казалось, как залег — кочка такая большая, кустиками поросшая, весь вид закрывает. Ну, я и отполз метров на тридцать левее, там и стрелял!
— Слышал оттуда выстрелы? — повернулся Гонтарь к Якову.
— Не скажу в точности... У меня от взрыва близкого уши заложило, до конца боя плоховато все слышалось.
— Стрелял, стрелял! — гнул свое Федоркин. — И гильзы мои все там! Вот давай, Игнат, туда вместе сходим? Я и кочку ту покажу, и позицию свою новую, и гильзы стреляные. А потом ты извинишься.
— Я для тебя не Игнат сейчас, курсант Федоркин, а товарищ старшина.
Предложение прогуляться пару километров до лесистого острова Гонтарь ожидаемо проигнорировал. Оттуда до сих пор доносились разрывы снарядов, немецкая артиллерия обрабатывала покинутые позиции.
Якову пришла простая мысль, как можно без самоубийственной вылазки под обстрел проверить сказанное, — шагнул вперед, бесцеремонно ощупал подсумки Федоркина. Один был пуст, в другом лежала от силы пара обойм.
— И в самом деле стрелял, не врет.
— Ладно, курсант Федоркин... Обувайся. Но теперь в бою рядом со мной будешь. И позицию станешь менять по моей команде, и никак иначе.
Командование над ротой принял младший лейтенант Нестеренко (невзирая на фамилию, говор у него был не мягкий малороссийский, а скорее московский, акающий). Нестеренко до того командовал резервным взводом, там убитых не оказалось, как и у зенитчиков, лишь легко раненные.
Капитан с перевязанной головой был здесь же, при своей полуторке. Его, похоже, недавно контузило и он имел проблемы со слухом, — и оттого говорил очень громко, чуть не кричал: из его разговора с Гонтарем и Нестеренко до бойцов доносились лишь капитанские реплики.
— Да плевать, что приказ у тебя в Кейлу! — почти орал капитан. — Под немцами Кейла! В плен к ним собрался?! Или Кейлу самолично отбить решил?!
Гонтарь и Нестеренко что-то отвечали, показывали руками на запад, но что им еще сказал капитан, послушать не довелось. Подошел шофер полуторки с охапкой канистр, попросил:
— Пособите, ребята, ты и ты, воды надо набрать.
Он кивнул на ручеек, протекавший неподалеку. «Ты и ты» — Яков и тот самый молоденький морпех, что прибегал вестовым к зенитчикам — взяли по паре канистр, больших, двадцатилитровых, спустились с дорожной насыпи туда, где ручеек нырял в большую бетонную трубу, чтобы вынырнуть на другой стороне дороги.
— Для раненых вода? — запоздало спросил Яков. — Тогда не стоит здесь набирать, ручей не родниковый, из болота вытекает.
А сам подумал, что день был жаркий, и во фляге, набранной у колодца в рыбхозе, плещется уже на самом донышке. Этак скоро и болотная водичка за счастье покажется, и хорошо, если найдется время и возможность ее вскипятить.
— Не раненым, — сказал шофер. — Радиатор, понимаешь, осколком цепануло, вода сочит, доливаю.
Ручеек был мелкий, приходилось класть канистры на бок, прижимать ко дну, дожидаться, пока заполнятся. Этим занимались Яков и морпех, присев на корточки у самой воды, а шофер принимал готовые емкости, закупоривал и по одной уносил наверх.
— Первый раз в бою побывал? — спросил морпех.
— Угу. На земле впервые.
— Страшно было? Я, как по нам самоходки лупить начали, так думал, в штаны наложу. Но обошлось как-то...
Яков хотел сказать, что по их позиции стреляли гораздо меньше, и оснований опасаться за чистоту исподнего не было... Но тут же вспомнил, что думал и чувствовал, когда в спину прилетел ком земли, — и понял, что сейчас соврет. Ответил иначе, коротко, одним словом:
— Страшно.
— Потом отпустило маленько, — продолжил делиться воспоминаниями морпех. — А по второму разу проняло, когда мертвых наших хоронили. Со мной рядом в соседней ячейке Пашка Бородин лежал, тезка мой... меня Павел зовут, кстати.
— Яков.
Две мокрых ладони сошлись в рукопожатии.
— Так вот, ячейку ту, где Бородин, я откопал. А потом он говорит: давай, мол, поменяемся, камень у него в ячейке сбоку торчал, валун здоровый, не убрать. И стрелять мешал. А я левша, мне сподручно оказалось... Вот и поменялись. И его в моей ячейке снарядом накрыло. Гляжу потом, а он лежит, лица нет, месиво красное, мозги наружу, кишки наружу... Там и присыпали, трогать не стали. Ох, и хреново же мне было. Понимал, что это я там лежать должен, что камень этот жизнь мне спас. Ну, и леворукость тоже. Сколько за нее в школе пеняли, переучивали, а вот пригодилась...
Последняя канистра заполнилась, они поднялись по откосу. Вскоре полуторка укатила вместе с капитаном и ранеными. Яков отстраненно подумал, что здесь, у шоссе, будет их последний рубеж обороны. Последний — потому что обороняться нечем. Зенитка свое отстреляла, «Максим» поврежден и оставлен на позиции, к минометам нет мин. Да и винтовочных патронов осталось с гулькин нос, у него, например, две обоймы в подсумке, плюс три патрона в винтовке, итого тринадцать, нехорошее число для тех, кто суеверный. Яков в приметы, сглаз, порчу и нехорошие числа не верил, но понимал: с таким боекомплектом долго не повоюешь...
