Обещали ей и ходить, и проведывать часто, и все ей обещали, собрали ее и проводили; а таки не можно было без того, что и Костя всплакнул; а что уже Захарий плакал, так не меньше, как и сама Мелася. Как в последнее обняла его, так насилу ручонки развели… А все не хотела остаться, понимая, какое добро ей делают. Наконец поехала наша Мелася, хоть и в свитке, но в коляске, словно панночка!
Старый Скиба и тужил крепко за Меласею, но благодарил Богу милосердному, что судьба сироты так устроилась. А всё-таки хотел перед вечером пойти к барину да посмотреть на свою Меласю. Так Костя же сказал:
– Нет, таточка! Не ходите еще сегодня, да и завтра не пойдем. Пускай сестра осмотрится, увидит все, чего она сроду не видывала; она не была между такими людьми, и теперь ей все дико, все не так, как она знает; и, наверное, скучает, а как увидит нас, так и уцепится за нас и ни за что не захочет там оставаться.
– Хорошо, сын; пускай и по-твоему. Перетерплю и завтра; только не знаю, как то вытерплю!
– А вот как, таточка! Есть ли вам дело или нет, поезжайте в город. Пока воротитесь, вот и вечер, да так и не приметите, как день пройдет.
– Так-таки и сделаю, – сказал старый Захарий и во весь вечер протолковал и не пустил Костю от себя.
Крепко не желая, поехал Скиба утром в город. Костя и дело ему нашел, то того купить, то-то у человека взять, для того чтобы он промедлил весь день в городе.
Сумерками воротился он домой, послал за Костей; поужинали или нет, скорее спать. А ведь же и не спит наш старый: его и сон не берет! Пропели первые петухи, а уже он и вскочил: уже бы и запрягать, и бежать до Меласи.
Костя начал его уговаривать, что «еще, говорит, самая глухая полночь», так куда! наш старик так расходился, что ну! «И пока, – говорит, – доедем, то и день будет»; да и господа, он знает, очень рано, о полночи встают, и все такое, чтоб непременно тотчас ехать; и посылает Костю запрягать, и сердится, что он такой непроворный… Сяк-так собрались, выехали только что еще начало светать. Приехали. Так что ж?.. В барском дворе и ворота замкнуты, и все калиточки заперты; некуда ни войти, ни влезть, и все во дворе наповал спят. Нечего им делать; взъехали к человеку и дождались, пока ворота отперли. Тогда пошли во двор.
Не успели войти в барские хоромы, как вот бежит к ним барышня… да, так и повисла на шею старому Скибе и обливает его слезами… Тот отступается, она к нему:
– Таточка, голубчик! Ты от меня отрекаешься?..
Когда же рассмотрели: так это их Мелася!.. И таки именно Мелася, только уже убрана совсем не так, как была: и платье на ней хорошее, красное, да с цветочками, и головка уже острижена, и косички, как и у барышень, что болтаются и мотаются; и таки и прибрана совсем лучше, чем все дворовые девки.
Старый Скиба, как только мог выцеловавши свою Меласю, отдал ее брату, а сам, сложивши руки, глядел на нее, а потом говорит:
– Я уже к тебе боюсь и приступить. Ты ли это, мое дитя, или не ты? Видишь, какая ты пышная!
– Да я же, таточка, лебедок! Я таки ваша Мелася, как и была, все одинакова! Вот видите, как меня нарядили, что я ещё и сама себя не понимаю. О! что мне здесь, татуся, и ты, братец, хорошо да прехорошо! Вот ото так убрали; когда же бы вы видели, чем меня кормят, на чем я сплю, какие мне платья еще шьют, так и во сне нельзя того увидеть!..
– Хвали за то Бога, – сказал старик, – и на всякий час благодари и молись ему за своих благодетелей!..
– А что наибольше всего, – переплакавши, Костя уже мог сказать, – делай все то, что им угодно. Учись, сестра, как можно, учись всему тому, чему будут тебя учить. И делай так, чтоб не только не было на душе греха да чтоб ты достойна была той милости от Бога, которую он на тебя, бедную сироту, посылает чрез этих добрых господ!
Да и много кое-чего разумного говорили и Костя, и таки сам Захарий; все наставляли Меласю, а она все им хвалилась, как господа любят ее, и жалуют, и всем снабжают.
Как тут и вошли барин и барыня, которые прислушивались, что будут они между собою разговаривать. Вот как вошли и стали их разумные речи хвалить; хвалили особенно и Костю, что был уже паренёк важненький – уже ему был шестнадцатый год, да рост выгнал его, так что думать можно было, что ему еще и больше; он был себе красивенький, ловко одевался, и платье на нем опрятное, и был себе учтивенький и на разумные речи боек. Вот господа его и полюбили, разговаривали с ним про все умное, и во всем его хвалили. Потом велели Меласе попотчивать своих гостей… Батюшки, чего там ни подавали! Известно, как водится у господ!
Погостивши там до полудня, надо было и домой собираться. Барыня и дала Меласе, чтоб подарила, будто от себя, Косте платок на шею, бумажный красный да хороший; а старому Захарию – пояс добрый. Да тут же барыня и сказала:
– Когда будешь, Мелася, хорошо учиться и будешь послушна, то и всякий раз буду тебе давать, чем наделять твоих родных; и вам, – говорит, – буду во всем помогать, в чем вам нужда будет, лишь бы она добрая была.
Мелася бросилась целовать руки ее, а Захарий, благодаря, осмелился, да и говорит:
