Да и молодец же был, так-так! На все село! Уже ему и девятнадцатый год, а его нигде в худом деле не слышно было, только что добрая слава о нем шла. Парубки его уважали и все с него перенимали. Старики детям показывали на него, что хоть и сирота, а какой-то он разумный, тихий и учтивый детина! А что уже девки, так ну! И снился он им каждой, потому что был красивый, а как подрос, так еще стал пригожее! Усы подбривал: узенькие, черные, как соболь, да на белом лице, да при румяных щеках: так настоящее как есть то картинка! Брови, как на снурочку, а глаза черные, быстрые, да как поведет ими на какую девку, так, не бойся, не усидит, побежит за ним! А что уже балагур, да с приговорками, да все с разумными и все к делу, так только его одного и слушал бы!
Какие были в селе красивейшие и богатейшие девки, те все ожидали, вот-вот придут от Кости старосты. Не одна из них обещалась поститься двенадцать пятниц и до вечера не есть ничего, лишь бы Костя ее взял; не одна тихонько от матери по пятницам пряла на свечку, чтоб Костя ее взял… а Костя – и оввва! – и не внимает. Ходит около них, шапка набекрень, трубка в зубах, руки заложит в карман, да только, будто бы нехотя, оглянется туда, где услышит, что про него говорят. Так что же? Глянул чрез плечо, поднявши вверх левый ус, и нужды ему нет; мигнул и не смотрит ни на одну, как бы ни была хороша из них которая.
Станет, было, ему Захарий говорить:
– Женился бы ты, сын! Слава тебе господи, тебе уже девятнадцатый год: пора стать хозяином, и мою старость взвеселил бы тем, что ты уже доплыл до берега и дошел, как и все добрые люди. Пускай уже Мелася идет, как ей Бог даст и как с нею господа сделают. Сказано: «Отрезана скиба от нашего хлеба», – а мы свое будем думать. Мало ли девок, что я и вижу, как они вьются около тебя и в глаза тебе заглядывают; когда б умели – приворожили бы тебя к себе. Избери какую угодно. Уж я знаю, что тебе тыквы не поднесут, хотя бы и у Дениса Крутопляса. Вот у него-то девка бойкая, так-так! На все село! А? Говори: коли тее то и тее, и зробим тее.
– Тата! – сказал на это Костя, – вот послушайте меня, что я вам скажу: ну, пожалуй, я женюсь, стану хозяином, буду хлеб работать, благодаря прежде всего Богу милосердному, а потом вам, именно как отцу родному, что беспокоились обо мне и награждаете меня немалым имуществом. Вот я и буду жить, чтоб с голоду не умереть… Не так оно должно быть, таточка! Кому милосердный Бог открыл свет чрез грамоту да через свой разум, тому должно жить на свете за тем, чтобы какое добро делать для других: услуживать ли в чем, совет ли подать какой, хлопотать ли о ком где да что за нужда, хотя и беду какую перенести, хоть и пострадать за кого, чтоб я не даром жил на свете! Ох, таточка! Что-то мне желается такое что-нибудь сделать, чтоб от того была польза либо бедному или и всему нашему селу; да готов бы душу свою положить, лишь бы сделать что полезное! Такие мысли как возьмут меня, так тут у меня в груди как будто что кипит; а сердце, так и слышу, как колотится! Мысль, что я таки дождусь до своего, нападу на то, чего так крепко желаю, не оставляет меня; а затем не хочу и одружиться (жениться), не хочу чужого века заедать. А то, пожалуй, есть девки и бойкие, и важные; пальцем кивну, так десятками побегут за мной, куда захочу. Цур им! Пускай ищут своего, а я буду ожидать своего.
То Захарий, слушая такое, махнет рукою, да и скажет:
– Как себе знаешь, сын! Ты письменный, грамотный, а я темный; я и не понимаю тебя.
Тут же от отца достается Косте, чтоб женился; а тут, как придет к сестре, увидят господа и нападут на него:
– Женишься, Костя, женишься! На свадьбу мы тебе поможем. Бери, какую хочешь и у нас девушку из дворовых; самой лучшей не пожалеем, без вывода отдадим. – Да, шутки ради, и покличут: – Девушки! идите все сюда… Выбирай, Костя, какую хочешь!
И набегут Матрешки, Пелажки, Наташки, Парашки, Дуняшки, сколько их там будет во дворе; вылезет и Стёха, что еще при старых господах соусники перемывала, все думая, не понравится ли она ему? Станут все перед Костею… Та гребень своею косой подтопыривает, чтоб еще повыше стоял; или другая с ножки на ножку переступает, чтоб он повидел, что она в красных башмачках и в беленьких чулочках; та косынку свою обсмыкивает[232], чтобы пристойнее лежала; та фартушком играет и не смотрит никуда, будто ей и нужды нет, а щеки же, как жар; иная, наклонившись за других, глазами быстро – как не съест! – смотрит на Костю, чтоб, гм! Догадался… Да и раз сказать всего не можно, чего они там ни делали, чтоб Костю взманить и чтоб он из них выбрал… А господа, смотря на это, утешаются и хохочут.
Костя же стоит себе, словно как в лесу, и ему нужды нет ни до кого. Пересмотревши эту комедию, поблагодарит господам за их милость, что об нем стараются, поклонится и скажет: «Еще, до которого часу, подожду».
Мелася себе знай нападает на братца, чтоб женился. Женился да женился!..
