В то же самое время мальчишка, не понимая ничего, бегая за катящимся перекатиполем, которого – как на то – ветер сносил к ногам, особо стоящего с одним караульным Дениса, схватил один комок и, показывая Денису, спрашивает:
– Что это, дядя? Ты знаешь?
Денис, видя беспрестанно около себя почему-то беспокоящее его перекатиполе и тут же идущего к нему с грозным лицом исправника, слышавшего его сожаление о утайке Трофимом полуимпериалов, до того потерялся, что, крепко отпихнув от себя мальчика, вздумал было бежать, но по приказу исправника тотчас был схвачен.
– Довольно! – крикнул исправник. – Это твое дело! Ты, не видевши еще, знал, что Трофим именно зарезан. Ты пожалел, что не знал о полуимпериалах; боишься перекатиполя. Отчего это? Говори всю правду, как было дело?
Еще было Денис принимался отлыгаться, но чуть только он начнет запираться, то исправник прикажет подносить к лицу его перекатиполе… Денис побледнеет, задрожит, собьется в словах, наконец, запутавшись и сбившись во всем, был изобличен решительно и понуждаем от исправника, вздохнув, перекрестился и начал говорить:
– Грешен Богу, государю и вам, добрые люди! Не одно это мое дело, – и он со всею искренностью пересказал то, что мы уже знаем.
– Когда гроза утихла, – продолжал Денис, – мы пошли. Утро, после грома, было веселое, солнце всходило чисто, ясно; травка ожила, птички перелетывали, щебетали… но все это меня мучило! к тому же, и Трофим был необыкновенно весел. Видя меня унылого, мрачного, он старался развеселить меня, рассказывал, что уже мы очень близко от своего села, и понуждал меня скорее идти. Говорил мне, какую он радость несет домой, как устроит свое семейство, как заживет, выйдя из бедности!.. Всякое слово его было для меня острым ножом в сердце!.. Я понял, что у него денег, конечно, много; я же, не неся их домой, какую скажу тому причину, почему не заработал ничего? Тут невольно Трофим разболтается, скажет обо мне, что знает, – и я пропал! Мысль эта тяжко насела мне на душу, стеснила сердце; а тут веселость Трофимова, которую приписывал я торжеству его приближающейся моей погибели, так взволновала мою кровь и привела в такое бешенство, что я, не помня ничего, кинулся на него, повалил его на землю, одной рукою и коленом держал его, а другою рукой спешил вынуть из сапога нож свой, которым я во всю дорогу резал Трофимов хлеб и только им прокармливался…
Господи! Как умолял меня Трофим пощадить его! Заклинал Богом, спасением души моей, умолял матерью, женою, детьми своими пощадить его! Давал страшные клятвы, что он никому ничего не скажет… Я не внимал ничему и торопился достать нож, далеко в сапог запавший.
– Дай же мне хоть помолиться Богу! – стоная, просил он.
– Помолишься и на том свете, – лютуя, как кровожадный зверь, говорил я. Он же, подняв глаза к небу – так и вижу этот взгляд его – сказал: «Не несет Бог никого, кто бы был свидетелем моей невинной смерти!» Тут прикатилось к нему это проклятое перекатиполе… он взглянул на него и сказал: «Господи Боже! Поставь перекатиполе свидетелем моей смерти!..» Признаюсь, мне стало так смешно, что он такой пустой, дрянной траве предоставляет свидетельствовать на меня… и я расхохотался и сказал: «Пускай свидетельствует, сколько хочет. Знал, на кого и сослаться». Трофим, видя уже в руках моих готовый нож, вспоминал Бога, жену, мать, детей, я ничего не слушал, мне смешна была мысль его о перекатиполе, я хохотал… и сам не очувствовался, как от удара моего ножом по горлу его кровь хлынула мне прямо в горло и заглушило хохот и проклятия мои, готовые излиться на него!
Мне не казалось, но я именно видел купы проклятого перекатиполя, ветром принесённого к Трофиму. Умирая, он схватил один комок и сжал его… я еще промолвил: «Держи крепче свидетеля, чтоб не ушел». Поспешно обыскал его и, найдя в полах свиты зашитых несколько целковых, отрезал и спешил убежать оттуда. Что же? Признаюсь вам, люди добрые, в этот страшный для меня час перекатиполе преследовало меня, куда бы я ни бежал; во весь тот день ветер гнал его за мною, гнал также и на другой день, до самого села. Но я все смеялся и полагал, что ни по чему не будет открыто мое преступление. Бог привел иначе! Вот все мои деяния. Пусть судит меня Бог и государь!
И Дениса осудили по заслугам.
Ничем мы так не согрешаем, как осуждением ближнего. Увидим человека, идущего по улице, – уже мы и знаем, куда и зачем он идет; задумался – мы поняли, что у него на мысли, и тотчас осуждаем: чего бы ему за таким делом идти? Можно ли иметь такие мысли? Прилично ли такому человеку то и то предпринимать? И так осудим, так оценим его, то припишем, что ему подобное и на мысль не приходило!
