Прибежавшие от стада два пастуха объявили голове, что в таком-то месте недалеко от села, лежит мертвый человек; кто такой? как? и отчего умер? они от испугу не рассмотрели. Голова немедленно послал надежных людей для караула к телу, а в земский суд, сочинив с писарем, рапорт, что «сего течения объявлен человек, по имени и прозванию неизвестный, скоропостижно умершим от неизвестности случая смерти, и оный, поименованный скоропостижно умерший, лежит в сказанном месте благополучно, во ожидании предписаний того суда».
Молва об этом разнеслась по селению скоро. Из хозяев многие были в отлучке, но из их семейств никто не потревожился. Трофимова же мать и жена лишь услышали об этом, тотчас вскрикнули:
– Ах беда! Это Трофим, наверно, Трофим! – сердце весть подало! – сколько они ни просили голову, чтобы дозволил удостовериться, он ли или не он? и когда он, так взять домой или хотя и на месте прибрать его как следует; но голова запретил и думать о том, пока не приедет суд и не развяжет всем рук.
Жители селения, узнав о случившемся, спешили собираться к волостному правлению, туда же пришел и Денис. Расслушавши все толки, тут происходившие, и видя, что назначаются понятые, он сказал голове:
– Дядюшка голова! назначьте и меня, когда я вам угоден, в понятые, для осмотра тела.
– Я хотел тебя просить, чтобы ты согласился. Ты по своему рассудку будешь нам полезен советами. – Так сказал голова, и старики, кланяясь, просили его о том же.
– Хорошо, – сказал он, и прибавил, смеясь: – Мы его осмотрим, рассмотрим, как и чем он убит или зарезан; тут же и свидетелей расспросим, как у них дело было.
Бывшие тут молодые парни даже захохотали и говорят:
– Ах, что это за Денис! У него ко всему шутка готова. Какие в поле свидетели? Сказать бы, деревья скажут, так и нет там ни одного.
– Так есть трава, бурьян, перекатиполе.
Никто не заметил, что он едва мог выговорит последнее слово; и как ни хохотали товарищи шутке его, но Денис, против воли и привычки, смеясь, поспешил отойти от них.
Как вот и колокольчик… сам исправник прискакал, а за ним и лекарь. После расспросов приступили к делу. Исправник, заметив между понятыми присягающего Дениса, сказал голове:
– Зачем в понятых такой молодой парень? Тут нужны старики и добросовестные к тому.
– Это, ваше благородие, – сказал голова, – хотя молодой человек, но у нас и между стариками нет такого разумного, рассудительного, понятного и честного, как он.
– Хорошо же; пусть он при мне будет, неотлучно для приказания и посылок, – сказал исправник; а Денис, видя себе такое отличие, еще более начал франтить и гордиться. На равных себе и не глядит.
Еще и не подошли совсем к телу, как жена и мать Трофимовы, шедшие туда же с другими женщинами, с шестилетним сыном его, закричали:
– Это Трофим, мой Трофим! – и, зарыдав, упали на него. Подошедшие понятые подтвердили то же.
Исправник хотел было немедленно приступить к освидетельствованию тела, но когда жена и мать начали просить его, чтобы позволил прежде всего оплакать покойника, «как закон (обычай) велит», то исправник, подумав, сказал:
– Пускай оплачут его. Кровь не вода; мы свое дело успеем кончить, – и стал подле них с лекарем. И Денис, в шапке набекрень, избоченясь, туда же к чиновникам равняется и, слушая приговоры женщины и материнские над Трофимом, с насмешкою поглядывает на всех.
Горько плакала жена и мать над покойником, единственною их отрадою и надеждою в пропитании. По обычаю, каждая исчисляла в подробности, чего она в нем лишилась и какая горестная, ужасная будущность их ожидает… как вдруг мальчишка, сын убитого, лазя с плачем около тела его, вскрикнул:
– А что это тата так крепко в руке держит?!
Исправник, услышав это, приказал Денису посмотреть и подать к себе. Денис бросился проворно, вынул из руки, посмотрел, вздрогнул всем телом, стер в руке, бросил далеко от себя и стал как вкопанный.
– Зачем ты бросил? – вскрикнул на него исправник. – Что там такое? Покажи сюда!.
– Это… это ничего, ваше благородие!.. это… так – бурьян!.. – говорил Денис, дрожа и бледнея.
– Какой бурьян? Покажи сюда.
– Бурьян, трава… как его зарезали, так он… схватил рукою перекатипо… – и смешался Денис совсем.
– Почему ты знаешь, что он именно зарезан, когда еще никто не свидетельствовал и не осматривал, где у него рана? И почему ты знаешь, что он, умирая, хватался именно за перекатиполе? И почему ты один узнал, что это перекатиполе, когда измятое трудно распознать, что оно есть? Голова! Взять его!
И Дениса, вначале чванившегося своею черкесскою смушковою[269] шапкой, гордящегося, что стал приближенным к исправнику, взяли под наблюдение.
Исправник приказал понятым приступить к телу и свидетельствовать. Действительно найдено, что Трофим был зарезан и более того, никаких боевых знаков не оказалось. Когда же, осматривая, сняли сапоги и в онучах нашли зашитыми пять полуимпериалов, то при этом Денис, забывшись совсем, даже вскрикнул:
– Видишь и не признался! Исправник слышал это.
