– Кто его знает? – сказал Трофим, а сам весь дрожит от страху, потому что ночь, их двое и тот сильнее его.
– Я не пересчитал их порядочно; сложил да и пошел.
– Видно, много, что некогда было и пересчитать. Поделишься же со мною?
– Как это?
– Так как делятся, пополам. Или, может, ты и все отдашь? Вот бы исполать, как бы все отдал. – И при этом больше возился около сапога своего.
– Что ты это, Денис, говоришь? – едва мог проговорить Трофим, видя, к чему дело клонится.
Мрачно смотрел Денис, потом не скоро вскрикнул:
– Ну, чур тебя, с твоими деньгами, что, может, их у тебя пропасть, когда так испугался. Я думаю, и это расскажешь, что я, дорогою, хотел тебя ограбить?
– Сделай милость, не думай так про меня, Денис! я тебе говорил, что никому не скажу, и побожусь в этом, и готов присягнуть.
И Трофим начал божиться так, что страшно было слушать.
– А присягни, – сказал Денис и подал ему горсть земли. – Съешь-ка эту всю.
Трофим, как говорил ему со всем чистосердечием, не боялся ничего и не быв намерен рассказывать никому, съел всю горсть земли, глотая ее, понемногу[268].
– Ну, так, товарищ, теперь я покоен, – и сделался веселее.
Так, во всю дорогу, приставал Денис к Трофиму. От пустого слова и привяжется. Трофим же, как смирный и скромный, все поддавался ему, боясь, чтоб не сделал над ним чего худого.
Так шли ночь, и утром несколько прошли. Солнце, еще и не поднявшись высоко, начало крепко печь, так они и своротили в лесок и легли там отдыхать.
Как же взошло солнце повыше, так палило нестерпимо! Ни ветер не дохнет, и ничто не колыхнется, до того, что едва дышать можно. Пешеходы наши и заснули было, но не можно было никак улежать. Места не найдут от зноя. На опушке леса солнце жарит невыносимо; в лес войдут, там еще жесточе: ниоткуда прохлады, сверху палит, и ни малейший ветерок не проходит! Нашли воду, не отопьются; уже и дышать им становится тяжело! Выкопает каждый себе ямку, приляжет в нее, так ему немного и легче, можно холодом дыхнуть; но и тут воздух скоро согреется, переходят на другое место – и оттого, при такой жаре, так изморились, до того изнемоглись, что не могут и приподняться. Чрез целый день ни малейшего облачка не было.
Как вот, гораздо к вечеру, жар стал легче, товарищи освежились, вздохнули свободнее, поели и пошли.
– Когда не поленимся, – начал говорить Трофим, – так светом дома будем. От этого лесу до нашего села всего двадцать верст.
– И велия милость, что будем, – сказал Денис, – только не отставай от меня. Я скорее тебя иду и все поджидаю. Поспешай.
Вот как идут и верст семь прошли, начала с полудня выходить туча, словно стена, черная, непроницаемая. Приподнявшись немного, начали от нее точно как откачиваться, клубы серные, густые; заходящее солнце отбрасывало на них лучи свои и, золотя светом края, делало их на вид еще страшнее. Клубы вьются, свиваются вместе, пристают к чёрной стене, умножают ее и с нею всходят все выше. Солнце скрылось, мрачно стало без него, птицы начали сзывать подруг, молодых птенцов своих, чтобы укрыть от предстоящей тревоги. Одинокие из них также спешили приискать уютное для себя местечко. Более и более все затихало: листья на деревьях перестали шевелиться от изумления при виде приближающегося чего-то необыкновенного; цветочки и травки, приподнявшись, остались недвижимы, ожидая с боязнью, уцелеют ли они при всеобщем потрясении?.. Все умолкло, втайне трепещет, ожидая великого, страшного… вдруг послышался очень вдалеке гул, подобно клокочущему морю или переливу ветра. Не земля ли это вдалеке стонет от тяжести быстро скачущей конной силы?.. усиливающаяся молния одна освещает предметы, скрытые мраком от приближающейся тучи страшной, грозной!..
– Что будем делать? – сказал робко Денис. – Как мы пойдем? Скоро совсем будет темно. Страшно без дороги идти.
– Вон маячит лесок, – сказал Трофим, – поспешим туда.
– Где лесок? Я и его, и ничего не вижу.
– Примечай, как осветит молния, так от дороги на правую руку. Пойдем скорее, все темнее становится.
Поспешают. Туча огромная, густая надвинула и протянулась от востока до запада. Совсем страшно темно. Пока не осветит молния, странники наши не видят ничего. Молния поминутно загорается на всех концах, гром грохочет с перекатом, точно будто по горам катят огромные каменья и иное, словно как упадет с вершины в пропасть… и эхо разносит гуд и грохот по всем местам. И гром стихнет, так слышен свист, вой, шум, клокотанье, страшнее самого грома!.. а молния не угасает!.. После ее красного, яркого света, еще более не можно ничего и вблизи видеть!
– Где ты, Трофим? – дрожа всем телом спрашивает Денис. – Возьми меня, сделай милость, за руку и веди; я ничего не вижу и сил не имею; скоро упаду!..
– Держись за меня, – говорит Трофим, – уже близехонько, как примечаю при молнии.
– Я этой молнии боюсь!.. Ах, как бы скорее к лесу!.. Видишь, какая страсть исходит?.. Вот и дождик… скорее, скорее, поспешай!..
И повис он совсем на руки товарищу. Трофим сам выбился из сил, но тащит и его. С большим усилием, почти доволок его под ветвистое дерево, положил и сам упал.
