А писарю такого приказания и нужно! Нахватал понятых, ценовщиков, сторожей! Тучею набежали к Макухе и тотчас полагали разбивать сундуки и имущество продавать… Так Ивга же и взнесла тут же деньги, сколько требовал писарь. И для чего он их уже не требовал? И на дороги, и на мосты, и на караульных, и на свечи в «холодную», которые никогда и не зажигаются. Ивга все уплатила, и писарю не осталось ничего более делать, как, почесав затылок, возвратиться со своим причетом.
Управилась с писарем, знавши, что уже бояться нечего. А тут и условленное с Левком время приближается. Ивга принялась хлопотать: хату белит, столы и лавки смывает, птицу покупает, а своей – бог даст – Тимоха перевел! – режет ее, чистит, лапшу крошит, паляницы-хлебы печет…
Горит дело! В пятницу нарядилась, пошла приглашать того дружком, того поддружим, тех в старосты, холостых в бояры; напросила свашек, светилок, отцов, порядчиков и всякого народа, какого нужно в почет и для порядку.
Кто ни спросит, за кого она выходит?
– За Левка, – один ответ.
– Где же его взять? Его сослали на каторгу! – так полагали все по рассказам писаря.
– Уже что будет, то и будет; а вы, дядюшка или тетушка, не отказывайтесь, услужите сироте.
Вздвигнут плечами, усмехнутся и думают:
«Не одурела ли наша Ивга с великого разума? Собирается к свадьбе, а жених там, где козам правят рога. Увидим, какой с этого пива мед будет!»
В субботу Ивга собрала «каравайниц», женщин, приготовить «каравай»: месят тесто и приличные песни поют, шишки лепят также с песнями, а тесто крадут и в пазухи прячут; скрипники играют, дружко подносит всем водку, старый Макуха порядок дает, и кто бы его ни спросит о Левке, «ни чичирк» – молчит. Вот, как все готово, женщины поблагословились у дружка и начали складывать «каравай», в подошву положили зерен, овса и гривну денег, сверху накладывали шишки, а потом, через весь этот хлеб, положили крест из теста, поверх же всего из теста вылепленные искусно уточки, целующиеся между собою или летящие. Когда поспела печь, каравай осторожно ссадили на лопату, а дружко и начал:
– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас!
– Аминь тому слову! – крикнули два старосты, избранные для сих ответов.
– Спасибо за аминь, старосты, паны подстаросты.
– А мы рады слушать.
– Благословите сей честный и важный хлеб в печь посадить!
– Боже благослови!
– В другой раз.
– Боже благослови!
– В третий раз.
– Трижды разом, Боже благослови!
С этим словом, при песне женщин, приличной действию, дружко в один прием всунул его в печь – и закрыли устье печи; две «молодицы», такие, что знали и слово и как при этом случае пост упать, сели подле печи и присматривали крепко, чтоб никто не подходил и не смотрел пристально на печь; а если что заметят, так тотчас и шепчут отговор и через плечо сплевывают.
Потом дружко, взявши ту квашню, где было тесто каравая, в середине ее прилепил четыре восковых свечки, зажег их и наложил на квашню крышку, взявши с поддружим и двумя молодицами крест-накрест квашню, стали посреди хаты и начали носить квашню, припевая:
С окончанием песни стучат квашнею три раза в потолок и поцелуются пара с парою; и, сделавши так три раза, принялись потчиваться водкою с песнями. Музыка же с того времени, как сажали каравай в печь и пошли церемонии с квашнею, наигрывала изо всей мочи Дербентский марш. А народа же, народа! Полон двор и в окна так и лезут смотреть!..
Хотя же и порядок весь делают, и от горелки, которую беспрестанно подносят, не отказываются, а все-таки насмехаются над Ивгою, что за кого она выходит? Чего она так хлопочет с этою свадьбою, когда нет жениха; да где и быть ему? Он до сих пор дошел уже в Сибирь!.. Даже самые подружки, что по улицам ходят за Ивгою и поют свадебные песни, припевая Левка, между собою тихонько насмехаются. Иной повстречается, спрашивает идущую сзади всех:
– Разве жених приехал?
– Да нет; это будет так что-то… Захохочет и догоняет подружек.
Увидел же и пан писарь Ивгу, что, как королева, идет впереди подружек, с распущенною косою, потому что сирота, без матери, убрана лентами и цветами голова, на шее намисты, янтари, кресты, дукаты, так что ну!.. Увидел… и печенки у него подступили к сердцу!.. Тотчас придумал, какое бы смятение сделать Ивге, все с умыслом, не выйдет ли она за него? Подвернулся к пану голове, знал, с какой стороны подойти, а тот тут же и заревел:
– Не защищай передо мной Макухи! Я знаю, что Левко ушел, а они его укрывают. Иди, перешарь все. Когда же нет, бери и старика, и дочь, запирай их в «холодную». Я вам не Евдоким, я не дам над собою играть, не позволю делать по-вашему, делайте по-моему!
