Ивга зашла за ширмы и выглядывает в дырочку, как поведут Левка… Покрой, Матерь Божья! Чуть не вскрикнула, как увидела его!.. Он или не он? Не можно узнать. Худой, бледный, зарос бородою, половина головы вдоль выбрита, а что на нем, того нельзя назвать рубашкою! И руки скованы!.. Сердечная! Плачет тихонько!.. Тяжко ей было видеть его в таком положении!.. Если бы она могла, кинулась бы к нему, прежде всего расцеловала бы его, нужды нет, что он весь в пыли и видно, что более месяца не умывался; руки ему, а особливо в тех местах, где истерты железом, расцеловала бы… Но вот губернатор начал его допрашивать и повелевал сказать всю правду, как перед Богом.
– Когда, – говорит, – мне скажешь всю правду, то, хоть и будет какая вина твоя, я убавлю тебе наказания.
Вот Левко перекрестился и начал признаваться, а Ивга так и не дышит, чтоб не проронить какого слова…
Вот Левко и рассказал, как он любился с Ивгою, какой недобрый был к нему отец, как Тимоха гулял, как он вор был, как гнал его и как через него старик еще больше сердился на Левка, потом и говорит:
– Как нам не можно уже было терпеть их нападков, то мы с Ивгою хотели посоветоваться, как бы нам скорее обвенчаться. У меня какие были деньги, рублей с пятьдесят, все пропали на долгах. Я тужил и не признавался Ивге, и как она приставала, чтобы скорее венчаться, то и сговорились мы сойтись в отцовской светлице и поговорить. Она дала мне ключ от светлицы, а сама пошла к соседке. Я вошел в светлицу, сижу и думаю… Как вот слышу: Тимоха шумит в сенях и подходит к светлице… Что мне тут делать? Застанет меня одного, придерется, привяжется, заведет драку… Уйти некуда уже: тот в сенях, увидит меня, выходящего, тоже привяжется, зачем я тут был, где взял ключ?.. Нечего мне делать, я и подлез под стол, смотрю оттуда. Вошел Тимоха, осмотрел, что нет никого, заглянул в окно – нет никого… Тотчас, взявши в углу топор, хряп по замку, он и рассыпался; отворил сундук, недолго рылся, тянет мешок с деньгами! Хотел весь унесть, но подумал и спешил развязать… И начал таскать из него горстями деньги и прятать в карман. Но как поспешал, то и рассыпал их по земле довольно. Тут заговорил старик Макуха и что-то близко. Тимоха, верно, испугался, скорее ушел, а мешок развязанный, деньги рассыпанные и отворенный сундук оставил без внимания. Только что он ушел, я, как обваренный, выскочил из-под стола… Лихорадка так и бьет меня! Господи милостивый! Что было мне тут делать? Сам себя не помнил. Выйти, оставивши все, но увидит кто, скажет на меня, и Ивга тоже подумает, потому что ключ оставила мне… Подумал тотчас идти, сказать старику и привести сюда; Тимоха откажется, старик не поверит мне и на меня все падет. Лучше приберу, сложу все и замкну светлицу. Скажу Ивге и посоветуемся, как сказать отцу. Вот, так подумавши, только что подошел с большим страхом и рассыпанные по сундуку целковые пособирал в горсть и хотел сложить в мешок и потом собрать рассыпанные по полу, как тут и вошли!.. Кричат, шумят!.. «Вор, Левко вор!» Я так и обмертвел! И что потом со мною было, что они делали со мною, я ничего не помню и не знаю!
– Не боишься же ты, Левко, Бога! – даже закричала Ивга, выбежавши из-за ширм. – Для чего ты этого мне тогда не сказал? Я бы не страдала так, полагая, что ты в самом деле вор?.. – И с сими словами бросилась ему на шею и повисла у него. И плачет, и целует его, и хохочет… как будто вне ума!..
– Откуда ты взялась?.. Моя крошечка… Моя рыбочка!.. – Не вспомнившись и забывши, где он и перед кем, только и знает, что приголубливает свою Ивгу. Рад, что увидел ее там и тогда, как не думал, не гадал…
Губернатор – спасибо ему! – ни малейше не рассердился, но смотря на них, что, как голубки, ласкаются, даже заплакал и, отвернувшись от них, утирал платком слезы.
Первая опомнилась Ивга и бросилась к губернатору, говоря:
– Не положите, ваше превосходительство (живучи в городе, привыкла величать, как должно), не положите гневу, что мы при вашем лице так осмелились… Ей же то богу! Я так рада, так рада… Одно то, что увидела его; а другое, что он совсем не вор: и оттого забыла вас и себя не чувствовала.
– Ничего, ничего, голубушка! – говорил губернатор, утирая слезы. – Я и сам рад, что он не виноват и что правда открылась. Только правда ли, как ты говоришь?
– Ей-богу, правда, ей-богу, правда! – прервала его Ивга, защищая Левка. – Это все точно так было, уже Левко не станет брехать…
– Правда, сударь… добродею… ваше… – сказал Левко и не придумал, как возвеличить губернатора, все только низко кланялся. – Смел ли бы я перед вашим лицом, что вы у нас от самого царя поставлены защищать от обид, и чтоб я осмелился и подумать о какой брехне или неправду сказать! Правда, именно правда!
– Хорошо, – сказал губернатор, – зачем же ты перед исправником показал, что ты брал деньги, и перед судом так показал?..
