– Да уже как хотите; хоть я, по-вашему, и дура, хоть какое хотите мне имя придавайте, а не возьму, ей-богу, не возьму даже и мешка денег. Мне моя слава дороже всего. Что иду замуж, так будто мне и не нужно честного имени? Тут оно нужно и для меня, и для моего мужа. Каково ему будет, когда и малые дети начнут шикать на меня, и старые и молодые будут упрекать, что хоть и недолго прожила в городе, а заработала денег большую кучу! Их заработать скоро не можно, в долг никто не даст; надавали паны, так известно за что. Спасибо вам за такую славу! Стыдно будет на людей смотреть.
– Ай, «козырь-девка»! – вскрикнул губернатор. – Правда, правда твоя, ты умно рассудила. Люди везде одинаковы, и в городах, и в селах, и между нами, и между вами. Ну, а жениху твоему можно отдать деньги?
– Как он себе хочет и как вы знаете. Я еще ему не жена, так не могу над ним командовать.
– Ну, так я и отдам ему. Он получает за то, что посидел в тюрьме безвинно. Теперь ты ступай себе домой, а он останется здесь и поедет с чиновником уличать в глаза тех судей, что не снимали с него допроса и держали в остроге. Прощай, «козырь-девка»!
– Прощайте, ваше превосходительство! – сказала Ивга. – Благословите меня на вступление в брак: вы мне батько, и отец, и благодетель! Без вашей милости пропал бы Левко, пропала б и я!
И с сим словом кланялась губернатору в ноги три раза, как велит закон перед свадьбою, поцеловала его руку и, отходя, сказала:
– Оставайтесь же здоровенькие! Пускай вам Бог отдаст, что вы нам сделали! Дай Бог, чтоб ни вам, ни деткам вашим не пришлось терпеть подобной напасти и чтоб вы никогда не знали судящих…
Так, моля Бога, вышла с Левком.
Посоветовавшись обо всем с Левком, что им делать теперь, взяла у него часть денег, расплатилась с хозяйкою, хоть та и не хотела было брать денег, наняла подводу и поехала домой.
Отца нашла вовсе немощного, с печали чуть не умер: дочь бросила его, сын обокрал, и не было о них вестей. Ивга рассказала, где и для чего она была, как хлопотала, как молодец-брат хотел погубить Левка, и как она в губернии бедствовала, старалась и оправдала Левка, и что Тимоха, пропивши украденные деньги, нанялся в солдаты…
– Дураку туда и дорога! – сказал отец. – Я и сам полагал, когда он явится, отдать его в солдаты. Пускай ему Бог помогает!
Ивга рассказала, зачем еще Левко остался и на чем она с ним положила.
– Вы же, тата, – говорит она, – не говорите никому про Левка, будто и слухов нет о нем.
– Хорошо, дети, – сказал отец. – Делайте, что знаете, лишь бы мне жить подле вас, чтоб было кому меня при смерти досмотреть!
Как вот ввечеру влазит в хату старого Макухи пан писарь со сватами, чтоб Ивгу высватать за себя. Прежде всех писарь начал говорить, что уже Левко совсем пропал. Схватили его и потащили прямо в губернию: там палач высек его кнутом и сослали его на каторгу, и что уже об этом и бумага пришла. И развернул какую-то бумагу и прочел вместо указа. Потом и начал опять говорить, что Ивге без Левка не за кого больше идти замуж, как только за него, и вот он привел сватов, а в воскресенье чтобы и свадьба…
– А дзуськи, поганый! – отозвалась Ивга из комнаты и выскочила в великую хату, да к писарю: – Вон, бездельник, с нашей хаты! Я такому ледащу (дрянному) не только доброго слова, пожалею и тыкву поднести. Поживешь и один, без жены. Напился людской крови, что насосал из людей, пиявка проклятая! А вам, люди добрые, хоть бы вы сваты, хоть бы и кто, одно слово скажу: не говоря законных речей, честью выходите из нашей хаты; если же тотчас не выйдете, то погашу свечу[279], хоть ощупью выбирайтесь из хаты, словно воры; не заплачу вам бесчестья и везде буду рассказывать.
Нечего сватам делать! Схватили шапки, палки и скорее с паном писарем из хаты… не солоно хлебали! Замотали пятками, что есть духу!
Утром писарь и подошел с хитростью к голове. Не рассказывая ничего, какую обиду сделала ему вчера Ивга Макуховна, он и говорит:
– Пан голова! Трофим Макуха стар человек, приемыш пошел на каторгу, сын в бегах; вот люди начали сносить подать, а его бы, по старости лет и по одиночеству, помиловать на сей год. Не вспоможется ли вперед?
– Что ты меня подводишь? – закричал на него голова. – Ты знаешь, что я не люблю неправды! Я вам не Евдоким, прежний голова, с которого вы что хотели, то и делали! Я хочу сам всем командовать, а не через тебя, паршивого писаришку. Сейчас возьми людей и ступайте к старому Макухе, настоятельно вытребуйте от него все подати. Когда скажет – денег нет, бери все имущество, грабь, разоряй, продавай! Самого тащи в «холодную», облей водою по-старинному, пускай мокнет…
– А дочку оставить в хозяйстве? – спросил писарь лукаво, знавши хорошо голову.
– Вот я тебе дам оставить! Я вам не Евдоким, чтоб вы делали по-своему. Делай по-моему: возьми, тащи и ее, плахты, намиста продай. Не станет? Косу ей обрежь, продай. Я проучу ее, чтобы не задабривала писарей. Пускай знает, что я голова и никто мною не управляет.
