Фенна Ст. Я не наудивляюсь вам, Кирилл Петрович! Вы человек с таким умом обширным, что я подобного вам в десяти губерниях не знаю. Истинно не знаю, хоть сейчас убейте меня, не знаю! А вот в двадцать лет супружеской жизни – теперь при всех скажу – вы не сказали ни одного слова и не сделали никакого дела, чтобы оно было умное, все – тьфу! – глупости! Ну, с вашим ли умом отпускать дочь на побег?
Кир. Петр. Что же? И умный человек может сделать ошибку. Это ошибка, ничего больше. Родной отец был посаженым отцом у своей дочери. Странно! Что же нам делать?
– Простить нас, благословить! – кричали дети.
– Простить, благословить! – повторяли гости, окружив родителей. Тут выбежала Эвжени и, узнав о происшедшем, ходатайствовала также о прощении и хвалилась, что она первая уговорила Пазиньку уехать «авек жоли офисье».
Фенна Ст. Прекрасно же вы заплатили нам за нашу хлеб-соль и дружбу!
Агр. Сем. – А как же, моя любезная! У нас в Петербурге в таком случае без помощи других никогда не обходятся.
Просьбы, убеждения возобновились. Сам Лопуцковский сказал:
– Видно судьба пофлатировала г. капитану!
– Как думаешь, маточка Фенна Степановна? – спросил наконец Кирилл Петрович после долгого размышления.
Фенна Ст. А чего мне думать за вашим умом? Я свое знаю. Этакой ужин огромный да выдать его за ничто, так на что будет похоже? Приходится простить.
– Простить, так простить! – вскричал Кирилл Петрович, и с Фенной Степановной благословили детей. Пошло веселье, и угощение полилось.
Фенна Степановна ни за что не согласилась, чтобы этот пир был свадебный. В оправдание свое она говорила: «У меня не приготовлена еще постель и не искуплены платки для перевязки гостей на другой день. Через две недели у меня будет все готово, и тогда прошу пожаловать на свадьбу к моей Пазиньке, а теперь гуляйте как на сговоре».
Дождались и свадьбы, и отпраздновали ее со всею пышностью и с наблюдением всех дедовских обрядов.
Иван Семенович скоро после свадьбы переведен в Москву и, взяв с собою Пазиньку, продержал ее полгода у родных, а потом вывез в свет. Чудо малороссияночка! Прелестна, мила, ловка, образованна, только природное осталось в выговоре: поко́рно про́шу, охотно рада, пожалуйте и пр. Кирилл Петрович высылает им исправно положенные на прожитие деньги, и они наслаждаются жизнью.
Кирилл Петрович читает прошлогодние газеты, все надеясь на следующей странице прочесть истребление карлистов и воцарение королевы. Зятя любит и хвалится, что этим браком род его не унижен. Он нашел в копиях из бумаг, полученных им из Черниговского архива, что первоначальный Шпак, усердием своим к ясновельможному пану гетману приобревший сие громкое прозвание, имел двух сыновей. Старший остался дома и размножил Шпаков; а меньшой пошел к русским. «Обмоскалясь», род его переменил прозвание на великороссийское и стал называться «Скворцов».
– Итак, изволите видеть, – говорил он любопытствующим, – мы все одного происхождения.
Процесс с паном Тпрунькевичем он ведет с постоянным жаром. С товарищем же своим «по дипломатике» Осипом Прокоповичем рассорился формально. Тот вздумал поздравить его с успехом христиносов и с истреблением карлистов навсегда…
– Зачем забегать вперед? Я еще не начинал газет сего года читать. Хлопнул дверью и ушел. И с тех пор дипломаты наши уже не видятся. Осип Прокопович, расправляя манжеты, углубляется в европейскую политику и, сидя за своим бюро, растерялся над журналами, нагружая память свою иностранными словами, весьма слабо и смешно заменяющими русские слова.
Фенна Степановна, продолжая с Мотрею хозяйничать, не наудивляется Кириллу Петровичу, как он, человек с таким умом, тратит столько денег на процесс с Тпрунькевичем и издерживает на «этого дармоеда Хвостика-Джмунтовского», который ничего больше не делает, как пишет ябеднические просьбы.
Аграфена Семеновна не находит ни в самом Пирятине, ни в окрестностях его ничего подобного с Петербургом и скучает.
Эвжени все ожидает, чтобы ее какой жоли офисье пригласил уехать и обвенчаться.
Тимофей Кондратьевич Лопуцковский, отдохнув после неудачного сватовства, опять вояжировал из Чернигова уже в Коренную ярмарку, сделал там себе новую пару и, возвратясь, часто выезжает и чванится своим туалетом.
О Шельменко вскоре после свадьбы зашел разговор в семействе Шпака. Когда всякий высказал его услугу, то и открылось, что он действовал как Шельменко. А как последовали от него и новые проказы, то Иван Семенович и отправил его в полк, разжаловал из капитанских денщиков в рядовые. Он и теперь еще не приноровится в меру повернуться. Либо недовернется, либо перевернется.
