Два больших черных внедорожника остановились у поворота шоссе.
— Это должно быть здесь! — проговорил Муравьев, опасливо понизив голос.
— А чего вы шепчете? — спросил его командир опергруппы, рослый веселый парень в черной униформе. — Здесь поблизости ни одной живой души нет!
— Да, действительно… — смущенно пробормотал Муравьев. — Инстинкт… короче, согласно моим сведениям, кратчайший путь к объекту — вот эта тропинка.
— Кратчайший — не всегда лучший, — с сомнением проговорил оперативник. — Ладно, давай установку.
— Значит, по этой тропинке мимо часовни, мимо семейного кладбища, потом мимо маленькой рощицы, там и будет старый дом. Это и есть предположительное место, где скрывается объект…
— Ладно, понял. Ты, главное, сам у нас под ногами не мешайся, держись сзади. И на всякий случай надень броник.
— Что?
— Бронежилет, тундра.
— А, нет, я в нем себя неловко чувствую.
— Ага, это с пулей в печени неловко, а в бронежилете — самое то! Пошли, ребята!
Оперативники вслед за своим командиром двинулись по тропинке. Муравьев шел в хвосте группы, невольно любуясь бесшумной слаженностью их движений.
Тропинка свернула, и впереди из зарослей показалась готическая часовня.
— Первый ориентир! — вполголоса произнес командир группы.
Муравьев заметил над входом в часовню восьмиконечный крест — такой же, как на перстне императора. Позади часовни в густой траве виднелось несколько источенных временем и непогодой надгробных памятников.
Пока описание той журналистки вполне соответствует действительности…
Муравьев пригляделся к одному из памятников, прочел полустертую надпись.
Вычурными готическими буквами на камне было выведено имя — Кондратий Левенберг. Ниже можно было с трудом прочесть цифры, даты жизни. И на этом камне тоже был высечен такой же крест, как на часовне. Мальтийский крест…
На соседних надгробиях стояли другие имена, но фамилия была та же самая — Левенберг. И на каждом камне был высечен такой же крест с расширяющимися, раздвоенными концами.
Все так, как сказала Вера, — судя по всему, здесь находилось семейное кладбище этих самых Левенбергов.
— Второй ориентир! — проговорил начальник опергруппы.
Муравьев миновал могилы, раздвинул кусты и наконец увидел старый дом.
Двухэтажный дом с мезонином и большой застекленной верандой, правда, бо́льшая часть цветных стекол была выбита. Большая старая пригородная дача…
Муравьев подумал, что в таком доме и около него можно снимать кино — какой-нибудь фильм по Чехову или Бунину. Несколько интеллигентных мужчин слоняются по дому, обсуждая философские проблемы, в окружении равного количества молодых интересных женщин… Женщины все как одна красавицы, в белых платьях и широкополых шляпах. Мужчины все с аккуратными бородками и тоже в белом. И горничная в кружевной наколке накрывает чай на веранде. Самовар медный, варенье обязательно из вишен из своего сада… Черт, о чем это он думает?
У начальника опергруппы были другие заботы.
Не говоря ни слова, одними жестами он распределил своих подчиненных по лужайке вокруг дома — кто-то зашел сзади, кто-то встал возле окон.
Сам командир подошел к крыльцу.
Он встал сбоку от двери, выждал несколько секунд и резко ударил по дверной ручке прикладом автомата, потом дернул ее на себя и отскочил в сторону.
Впрочем, ничего не произошло.
Тогда он бросил в дверной проем гранату.
Изнутри грохнуло, полыхнул ослепительный свет, от которого у Муравьева потемнело в глазах, хотя он стоял вдалеке.
«Светошумовая граната», — вспомнил Муравьев знакомое словосочетание.
