Гриша заговорил сразу. Решив не радовать маму последовательным и поступательным речевым развитием и благополучно пропустив период «облегченных» слов, он быстренько перешел сразу к предложениям. Ему было 2 с половиной года.
Это произошло как-то вдруг. Обрушилось водопадом и понеслось дальше – бурным потоком. Это событие я запечатлела в своем блоге. Тот пост так и назывался: «Мой сын заговорил!».
«Мой сын заговорил! Наверное, сегодня какой-то особенный день. Звезды наверху как-то причудливо сложились или затмение какое-нибудь. Не знаю. Но у нас в квартире точно парад планет. Весь день сын сыплет уморительными фразочками. Я смеюсь и плачу. Смеюсь, потому что смешно до невозможности. А плачу – потому что ДОЖИЛА! До одного из самых прекрасных и трогательных моментов в своей жизни.
…Он долго молчал, наш смешной белобрысый мальчик. Играл в партизана на допросе и объяснялся языком жестов.
– Как тебя зовут? – допытывались все вокруг.
– Я!
– Так и зовут?
– Дя.
В два года (возраст, когда старшая Даша уже вовсю слова в предложения складывала), Гриша орудовал десятком простейших понятий: «ням-ням», «би-би», «кис-кис», «хр-хр» (спать) и фирменное «адяй» как способ выживания в нашей квартире. Еще «голоса животных». Ну и «мама-папа-Дада-баба-деда», конечно. Все. Больше ни звука. Даже «заслуженный Макаренко» нашей семьи – моя мама – не могла добиться от внука внятного повторения сказанных слов. И очень долго мы жили примерно в таком формате:
– Жили-были дед и…
Гриша:
– Баба.
– И была у них кто?…
– Ко-ко-ко.
– Правильно, Курочка Ряба. И снесла как-то курочка что?
– Ням-ням!
Я не переживала. Ведь Гриша – мальчик. И Гриша – левша. А левши развиваются иначе, у них мозг по-другому устроен, и ведущее у них, как известно, правое полушарие, в то время как центры речи и письма находятся в левом…
Я отлично помню, что сделало оратора из нашей Даши – три сказки на ночь в исполнении моего мужа. Видимо, рассказы про встречи с людоедами и волками настолько повлияло на левое полушарие Дашиного мозга, что с тех пор дочь было не остановить. Но на Грише методика не сработала (даже когда количество ежевечерних сказок было увеличено до пяти). Она, наверное, на правое полушарие не действует.
У Гриши был свой путь.
– Ира, надо идти к логопеду. Ты слышишь? К логопеду надо идти, к логопеду, – «заслуженный Макаренко» нашей семьи клевал оба моих полушария методично и немилосердно.
Я кивала. Потому что убеждать, что «еще рано», все равно бесполезно.
«Лед тронулся» на грядках с земляникой. Мы собирали ягоды в стаканчик, и Гриша оторвал совсем незрелую. Я ему:
– Ну, зачем ты сорвал. Она же не красная!
Сын долго-долго, насупившись, молчал. Потом пожал плечиками и выдал:
– Попалась!
Я упала. Это был наш первый глагол. Грише стукнуло два и четыре. С тех пор пошло-поехало.
– Как дела, Гриш?
– Хилисе.
– Гриш, кушать будешь?
– Тю-тють.
– Вот, держи.
– Это мало! Есе дяй!
Гора из новых освоенных слов росла как на дрожжах. Откуда что берется, удивлялась я. Вот еще вчера язык в прямом смысле слова не поворачивался что-то сказать, а сегодня, стало быть, повернулся? Как, как происходит это чудо?
Гриша превратился в мальчика-эхо. Что ни скажешь – все за тобой повторяет.
– Если ты будешь рисовать на полу, я буду тебя наказывать! – грожу я ему.
– Да, на-ка-зывать, – отзывается он.
Я не успеваю записывать его новые перлы.
– Гриша, игрушки собери.
– Неть, не могу. Устал!
Если у Гриши что-то не получается, то мы слышим:
– Помогите, помогите кто-нибудь. Спасите!
Вот еще недавнее:
– Возьми меня на ‘учки. Я маленький!
Ну, как не взять? В следующий раз опять:
– Возьми на ‘учки. Я маленький!
– Я тоже маленькая.
– Неть! Я маленький один!
