– Не в этом дело, я вот что думаю: были б деньги, дала бы денег, а нет денег – так хоть доброе слово. Человек приехал в такую даль, стыдно не сказать ему ни слова.
– Так разве я не сказал? Ничего не могу сделать. Хватит уже, иначе я уйду.
Мама замолчала и тяжело вздохнула.
Желая задобрить старосту, мама стала упрашивать его остаться у нас на пару дней и посмотреть Чжанцзяцзе.
– Вот кто бы мог подумать, что я, деревенщина, здесь окажусь – такая красота, – разинул рот староста.
– Если понравилось, зови всех ваших, им покажем, – пропела мама.
– Разве вам не накладно будет?
– Да ну! Водку дорогую на стол выставлять не будем, но простым чем накормим до отвала.
Мама определённо вошла в раж. Неужто вздумала опять отправиться в Шанбучи, пострадать там ещё немного?
– Да я уж в земле по шею, – сказала мама, – мне бояться поздно. А ты большой человек, народный представитель, как бы не подумали, что ты загордился.
В Чжанцзяцзе, этой туристической достопримечательности мирового класса, не соприкасаясь особо с внешним миром, вполне можно было обеспечить себе неспешную и комфортную жизнь высокого качества. Каждый кусочек земли здесь был покрыт свежей зеленью, весь город цвёл как большой сад. Воздух был напитан кислородом. Вся еда была самая что ни на есть органическая, без ГМО. На работу можно было добежать за пару минут. Пробок на дороге не бывало. Здесь не было не выхлопных газов, ни особой промышленности. Можно было спокойно есть, отдыхать и работать. По сравнению с жизнью в Пекине это был просто рай.
В том районе, где я жил, был детский сад «У северных ворот». Там было зелено, цвели цветы, выкопали даже небольшой прудик. Вода в пруду была не особо чистая, но с ним место выглядело поживее. Пионы, розы, гардении сменяли друг друга. Когда распускались снежно-белые гардении, весь двор наполнялся их ароматом. Местные обитатели рвали их прямо с ветками и ставили дома в вазы. Они могли стоять месяц с лишним и продолжали приятно пахнуть.
Люди в нашем жилом комплексе были хорошие. Все быстро перезнакомились. Часто болтали и ходили куда-нибудь вместе. Иногда выпивали, играли в карты, искренне веселились. Совсем не так, как в Пекине, где часто даже не знаешь, кто живёт напротив.
Все шесть этажей общежития газеты «Чжанцзяцзе жибао» занимали работники редакции. Отношения в коллективе были хорошие, почти каждый день после ужина все ходили друг к другу в гости. Одинокие молодые люди чуть ли не всё время проводили в компании. Зачастую одинокие напрашивались к кому-нибудь из семейных за стол. Мы жили как одна большая семья. Все знали мою маму. Когда меня не было дома, ребята звали её есть с ними, а некоторые даже пытались сунуть ей денег на мелкие расходы. Совсем, совсем не как в Пекине. Я часто с теплотой вспоминаю те времена. Не потому, что меня, как многих стариков, берёт ностальгия по прошлому, а потому что большой город поражает своей железобетонной холодностью. Легко пуститься в воспоминания о доброте хунаньцев.
Мой дом стоял буквально бок о бок с детсадом – между ними даже не было стены. Утром мы шли на работу через детсадовский дворик. Мама смотрела на детей, порхавших по двору, как бабочки, и испытывала зависть и тоску. Она завидовала чужим внукам и тосковала от того, что я в тридцать с лишком лет был всё ещё не женат.
Глядя, как я свободно обращаюсь с деньгами, мама очень беспокоилась. Она боязливо напоминала мне:
– Ты ещё бессемейный, копить надо, как свататься-то станешь!
– Зачем на это деньги – и так можно.
– Ты же не император, кто станет за тобой бегать?
Мама требовала, чтоб я начинал свататься, не день и не два, а несколько лет. Она подходила к моей женитьбе с неутомимой энергией и страстью. Когда мне исполнилось семнадцать, мама тут же начала хлопотать о моём будущем. Если у кого-то дома была симпатичная девушка, мама начинала относиться к этой семье с удвоенной теплотой, ходить к ним, болтать с ними – против воли из рта у неё лились слова про то, какой её Сюэмин способный, знающий, и как он её уважает. Бывало, и прибавляла для красного словца. По маминым рассказам выходило, что во всей Поднебесной есть всего один образцовый сын – её Сюэмин.
В Лянцзячжай она вечно водила девушек к нам домой. Девушки были красивые и сообразительные, едва переступив порог дома, они принимались усердно помогать по хозяйству. В те годы я был обуреваем нешуточными амбициями. Я твёрдо решил, что ноги моей больше не будет в деревне, поэтому я решительно отказывался от всех маминых предложений и бесился, что она лезет не в своё дело. Потом я пошёл работать. Мама стала волноваться ещё сильнее и не раз ходила к гадальщикам. Гадала она всегда на мою женитьбу. Она была настоящим завсегдатаем всякого рода предсказателей судьбы. Когда мне перевалило уже за двадцать, мама места себе не находила от беспокойства: что ж это делается-то? что ж ты не займёшься женитьбой, Сюэмин? если так дальше пойдёт, то я этого дня и вовсе не увижу.