Мама, заметив, что я перестал злобствовать, не стала ни на чём настаивать. С милой улыбкой она сказала:
– Будь покоен, Сюэмин поможет. Окромя как совсем невозможно будет. Спи без тревоги.
Когда мама устроила старосту в комнате, я, заходясь от гнева, зашептал:
– Какого чёрта ты ему тут наобещала? Ты что, выпила лишнего? Думаешь, я просто так могу взять и попросить денег на эту треклятую дорогу? Я что, губернатор, партсекретарь, банкир?
– Ну, я боялась, что он распереживается, – без задней мысли сказала.
– Может, это ты распереживалась? Говоришь, как будто мы тамошние, деревенские. Ты из Хуаюаня, из Сячжайхэ, на худой конец из Баоцзина, из Лянцзячжай, при чём здесь Шанбучи и Сябучи? Забыла, как они с тебя семь шкур спустили? Да даже если б я мог помочь им, то не стал бы помогать. Когда мы были на самом дне, где в это время были они, а? Пока нас унижали, где они прятались? А теперь, как дела пошли в гору, они тут же нарисовались. Да стоит мне подумать об этом, как я завожусь с пол-оборота!
– Нельзя быть таким злопамятным, – ответила мама, – особенно в радости. Только ненависть пестовать. А уж в беде и вовсе старое поминать грех, одна досада. Кто старое помянет – тому глаз вон. Они хорошие люди. Забыл, как они ко мне относились, когда меня разбил паралич?
– Ничего я не забыл: ни плохого, ни хорошего. Разве такая малость перевесит всё то огромное зло, что они нам сделали? Не стану им помогать. Нет на мне никаких обязательств.
– Какое зло? Пусть они виноваты перед тобой, земля-то чем провинилась? А ведь земля она человека кормит. Тебя вон сколько лет кормила. Вон какого вырастила.
– Меня вырастила?! Да я рос как ветер в поле! Чем она меня кормила? Одной досадой! Думаешь, достоинством? Да как бы не так!
– А ты думаешь, откуда всё бралось в твоём детстве? Если не построить сейчас дорогу, там скоро сам чёрт не пройдёт. Если бы была нормальная дорога, я бы в своё время не свалилась там с утёса. – Мама глубоко и тяжело вздохнула.
Я вспомнил тот день, когда мама едва не рассталась с жизнью на поле, а старуха-помещица притащила её домой.
– Мама, – сказал я, – если бы деревенские над тобой не измывались, ты бы не оказалась тогда без сознания в снежной яме. Зарубцевалось – ты и забыла.
– Ничего я не забыла. Просто жить надо по совести. Люди к тебе обратились, поверили в тебя – надо что-то придумать. Даже нищему попрошайке негоже отказывать – тем более своим землякам! Да они за двадцать лет впервые у тебя что-то просят, каждое слово – золото! Нельзя отправлять его назад в такую даль с пустыми руками. Если он вернётся пустёхонек, ему в деревне совсем жизни не будет.
– Да что я могу сделать-то? У меня тут, знаешь ли, не печатный станок. Я уже сам себя чувствую идиотом, с какого перепугу я должен о нём думать?
– Я знаю, что мой сын может справиться. Не верю, что у него каменное сердце.
– Да вот такой я, с каменным сердцем.
Мама снова глубоко вздохнула:
– Так хоть обойдись с ним поприветливее, чтоб он не думал всякое.
– Сам знаю, – вскипел я! – И без твоей указки!
Я лёг в кровать, но никак не мог заснуть. Передо мной, как в кино, одна за одной всплывали сцены нашей нелёгкой жизни в Шанбучи.
Я вновь вернулся в деревню, давным-давно похороненную, но вечно живую в моём сердце.
В неодолимые даже для орлов горы.
На непроходимые тропы.
К домам на сваях, что, как птичьи гнёзда, лепились к горному склону.
В заросли кустов, усыпанные «пузырьками».
К играм, от которых ликовало сердце.
К колючкам дикого лоха, застрявшим в моих волосах.
К маминым слезам горькой обиды.
К молотившим её кулакам и палкам.
К ночным кострам «культурной революции».
К силуэту старухи, тащившей маму домой по заснеженным перевалам.
К оборышам, которые собирала мама, опираясь на свою клюку.
И особенно – к верёвке, на которой мама хотела повеситься, и к куску кабаньего мяса, что вырвал у неё из рук бригадир.
Во мне говорили два голоса – добрый мамин убеждал: «Помоги им, пусть они виноваты перед тобой, земля-то чем провинилась?», другой, голос моего страдания, кричал: «Нечего им помогать, так им и надо».
В конце концов я тактично отказал старосте.
Я не просто пытался отомстить – я действительно не мог им помочь. Чжанцзяцзе и Сянси-Туцзя-Мяоский округ давно не были одной административной единицей. Я не мог бесцеремонно вмешиваться в чужие дела. Мои попытки что-то сделать вопреки всему только внесли бы путаницу и навлекли бы на меня неприятности.
Мама расстроилась ещё больше, чем староста. Как будто бы это была её деревня и её проблема.
Не теряя надежды, она спросила:
– Ты точно ничего не можешь сделать?
В её голосе была мольба.
– Нет, – ответил я, – никто не станет входить в моё положение, и я не могу давать надежду.
– Почему ты делаешь для других, но ничего не можешь сделать для Шанбучи и Сябучи?
Услышав это, я снова взбесился. Мама явно стояла на стороне старосты и не верила мне ни на йоту. Я закричал:
– Господи, ну почему ты вечно думаешь, что я всё могу? Может, поработаешь вместо меня народным представителем? Никак не пойму, мало тебе от них досталось? Чего ты распсиховалась? Как будто ты им должна!