– Дело-то не в деревне, – вставила мама, – всё дело в том, что у нас горы больно высокие. Чем горы выше, тем душа грубее, чем они круче, тем к сердцу пробиться сложнее.
Я всё смотрел на старосту, и он казался мне смутно знакомым.
В конце концов я не выдержал и спросил:
– Мы раньше не встречались?
На его раскрасневшееся от водки лицо набежала тень.
– Ты ж в Шанбучи рос, в Сябучи учился. Небось виделись.
Мама тут же освежила его стопку и сказала:
– Столько в Шанбучи сидели. Конечно, виделись.
– Погоди, – сказал я, – а ты не начальник бригады?
Староста поперхнулся и заблеял:
– Я, я, я…
– Это ж наш Хуан, из Сябучи, – перебила мама. – Какой ещё начальник бригады? Ты обознался.
Я не поверил ей и молча уставился на старосту.
Староста, заливаясь краской, выдавил из себя:
– Да, это я, Тянь. Простите меня, грешного!
Я швырнул палочки на стол и в молчаливом бешенстве посмотрел на маму.
Ежу было ясно, что это Тянь Фанкуай, а никакой не Хуан. Они спелись и вместе обманывали меня!
Мама раскрыла рот, хотела что-то сказать, но передумала.
Староста сидел, как деревянная кукла.
Я посмотрел на него и подумал, что притащиться ко мне с такой просьбой было просто верхом бесстыдства.
Мама и староста сидели, как провинившиеся дети. Они опустили головы и не смели прикоснуться к палочкам.
Я решил, что мне больше не о чем с ними говорить, встал и собирался уйти.
Мама вцепилась в меня мёртвой хваткой:
– Сынок, он здесь ни при чём, это всё я, я всё придумала.
Я со злостью сбросил её руку и закричал:
– Не надо мне ничего объяснять! И так всё ясно!
– Ничего ты не знаешь, – сказала мама, – он и не староста вовсе, он помощник старосты. Вся деревня его к тебе послала.
– Да плевать мне с высокой колокольни! Нечего тут распинаться! – я злобно уставился на обманувшую меня маму, словно она совершила величайшее преступление.
– Я потому тебе не сказала, что боялась – ты его выгонишь.
– С какого рожна я бы стал выгонять твоего бесценного гостя? Ты ж тут выкатила целый банкет.
– Уж столько лет прошло… – завела свою песню мама.
– И что? Мне теперь его на руках носить? Мало они тебя и меня доставали, да? Я не такой простой, как ты!
Староста сглотнул и выдавил из себя:
– Сюэмин, я знаю, что ты вправе меня ненавидеть. Я набрался смелости приехать к тебе, чтобы извиниться перед тобой и твоей матерью. Мне тогда и тридцати не было, я был человек неопытный. Я очень виноват перед вами. Меня мучает совесть. Если ты ещё не дал выход ненависти, ты можешь сделать это сейчас – как хочешь.
В душе я запрезирал его ещё больше – типичный подлец! Ни стыда ни совести!
Староста продолжил:
– Я не хотел ехать, стыдно ехать-то. Только напрашиваться на брань. Мне уже за пятьдесят, а тут такой позор на мои седины. Но делать и правда нечего: вся деревня ругала меня последними словами за то, что я тогда так со всем разобрался. Каждая собака знает, что мы все – и особенно я – виноваты перед вами. Поэтому все сказали, что только если я наступлю на горло собственной песне, поеду попрошу у тебя прощения, ты согласишься помочь нам построить дорогу. Если б я не поехал, вся деревня смотрела бы на меня как на врага. Я бы никогда не искупил свою вину перед ними. Ради нашей дороги, ради свободы от бедности – на коленях прошу тебя!
Сказав это, староста бухнулся на колени.
Мама тут же бросилась поднимать его и громко закричала:
– Сынок!
– Кончай ломать комедию. Если кто узнает, что ты перед народным представителем на колени становился, мне вовек от этого не отмыться. Мало ты нам подгадил, да?
– Что мне сделать, чтоб ты простил меня? – спросил староста.
– При чём здесь моё прощение? Я не могу вам помочь. Мне это не по силам. Езжай откуда приехал.
Староста стоял как вкопанный.
– Сынок, – сказала мама, – уже так поздно, куда ему податься? Пусть остаётся переночевать. Место найдётся.
Место найдётся? Для него? Да для кого угодно, только не для него! Разве я могу пустить в свой дом человека, который не давал нам с мамой места, где приклонить голову? Просто смешно!
– Я пойду в гостиницу, – сказал староста, но не сдвинулся с места. Мама посмотрела на меня взглядом попрошайки, намекая, что я должен его оставить, а сама сказала:
– Да ничего, ничего, места навалом.
Сказав это, она сделала мне знак глазами.
Я подумал, что я действительно человек известный, целый народный представитель, и нехорошо будет, если обо мне пойдёт дурная слава как о бесцеремонном типе. Я не стал больше ничего говорить.
– Сюэмин, – произнёс староста, – я правда хочу искренне попросить у тебя с матерью прощения. Если ты поможешь нам построить дорогу, вся деревня будет тебе благодарна и никогда не забудет сделанное тобой добро. Если ничего не выйдет, то и бог с ним, мы не будем в обиде. Не скажем тебе ни слова поперёк. С тех пор, как вы с сестрой уехали из Шанбучи, я не раз пожалел обо всём. Особенно после того, как вы выросли и многого добились. Греховодник я, слепец. Не обессудь. Сегодня, когда я попросил у вас прощения, мне стало сильно легче. А то бы камень на сердце так и лежал.
– Не хочу больше это слушать, иди спать, – ответил я.