Я с усилием напустил на себя приветливый вид и спросил:
– Так вы из самой Сябучи приехали?
Но мама перебила:
– Откуда, как не из Сябучи? Дурака-то не надо строить.
Тут я не выдержал:
– Я ж не у тебя спрашиваю, да? Могла бы и помолчать, все и так знают, что не немая.
– У меня к тебе дело, – вставил тут староста.
Я подумал, что, скорее всего, речь идёт о том, чтоб пристроить ребёнка в школу, и сказал:
– Говорите, поглядим, что можно сделать.
– Нам бы надо у начальства денег попросить, – завёл староста, – дорогу построить. Во всём уезде только до нашей деревни дорога-то и не доходит.
– Я-то тут при чём! Над вашими гучжанскими делами нет моей власти, – ответил я.
Это был не просто вежливый предлог, дело действительно было так.
– Разве ты не наш народный представитель? За весь народ отвечать должен. Ты своё слово скажешь, начальство тебя послушает, – сказал староста.
– Я за весь народ не отвечаю, – отозвался я.
Тут влезла мама:
– Какой же ты тогда народный представитель?
Я уже начинал закипать, но тут чуть не рассмеялся. Мать моя женщина, откуда только такой специалист по народным представителям выискался.
– Я же не господь бог. Да и не начальник я. Никого на должности не выдвигаю, никому в руку не играю. Кто станет меня слушать?
– Все говорят, ты теперь большой человек. Бог на небе, царь на земле. Всё в твоей власти, – ответил староста.
– Что толку подбиваться, я тут бессилен.
– Я знаю, наша деревня перед вами сильно виновата. Вам в Шанбучи горько пришлось, много, много вы натерпелись. И без нас не обошлось.
Я тут же перебил его:
– Что про это толковать, всё уж быльём поросло. И к вам никакого отношения не имеет.
– Нет, так нельзя, видит бог, мы перед вами виноваты.
– Как вы вообще здесь оказались?
– Ты теперь человек видный, краса нашей деревни, всяк тебя знает. Покрутился чуток, да и нашёл.
– Зря тащились в такую даль. Я помочь не смогу.
– Так ты бы подумал, что можно сделать, – взмолился староста. – Мы ж от безнадёги по твою душу пришли. Не пристало нам тебя беспокоить, да как быть-то? Ты ж наш ненаглядный.
Я определённо не мог помочь им построить эту дорогу. Это-то и было самое грустное в моей жизни. Мою боль никто не мог себе представить.
Я вежливо, но решительно отказался.
Мама наготовила гору еды: курицы, утятины, рыбы, мяса – всего, что только было. Из закромов она достала бутылку
Дома я не бывал особо болтлив. А с человеком, приехавшим чёрт знает откуда, я и вовсе стал немногословен. Водка на столе была просто проявлением вежливости.
Мама переживала, что старосте неловко, и со смешком сказала:
– Из Сюэмина собутыльник никакой, пей, не стесняйся, и я с тобой выпью.
Я выкатил на неё глаза:
– Чего-чего? Ты где видела, чтоб женщины водку пили?
Для меня женщины и алкоголь сочетались только под соусом не вполне приличного времяпрепровождения в весёлых кварталах, или это должны были быть в высшей степени элегантные и образованные светские львицы. Такие как мама определённо не должны были пить и курить. Я был очень традиционным шовинистом.
– Землячок приехал, – пропела мама, – радость-то какая. Глоток попробовать не грех.
В душе я холодно усмехнулся. Землячок, говоришь? Какой он тебе землячок! Столько лет так гнобить!
Но мне было неудобно перед гостем, и я разрешил маме выпить.
Мама принялась наваливать старосте еду, да так, что она чуть не посыпалась через край. Когда к нам приходили гости, мама всегда приходила в такое воодушевление, что готова была вынести им всё, что было в доме.
Прошло больше двадцати лет, как мама уехала из Шанбучи и Сябучи, и староста был первым человеком из тех мест, кто приехал нас проведать. Мама сияла от счастья.
Мама расспрашивала его обо всех знакомых.
Она даже спросила об отчиме.
Узнав, что старушки-помещицы и дядьки Кун Цинляна уже нет в живых, мама закапала слезами в тарелку.
– Какие были люди! – сказала она.
Слегка захмелевший староста тоже заплакал. Мамина тоска по деревне горячей слезой полилась в его стопку.
– Ох и горькая же у нас жизнь, Сюэмин! – заныл староста. – Горше горечавки! Школу-то нашу прикрыли, теперь мальцам надо по горам тащиться в волостной центр, а дороги там добрых сорок ли. Комиссионку тоже прикрыли. За спичками в волость не набегаешься. Костоправ теперь по деревням не ходит, голова болит, нога или ещё что – опять топай в волость. Девки все замуж повыходили, разъехались кто куда. А сыну и невесту не найдёшь – бобылей полна коробушка. Кто на заработки уехал да там женился, те боятся с женой возвращаться: как вернулся, так и развёлся. Никак не пойму, отчего так? В других деревнях жизнь только лучше становится, а мы чем дальше, тем больше ползём в обозе. Как можно было в нашем захолустье школу заколотить? Ребят малых заставлять каждый день по уступам скакать – вот грех-то! А вдруг кто в речку свалится или с горы навернётся? Что делать-то будем?