Мне, правда, больно за него. Разговор с Григорием — полное дерьмо, конечно, но из него я кое-что почерпнула. Да и из своего нового положения тоже. Я теперь мать.
У меня теперь в принципе многое в других красках играет.
— Но ты здесь.
— Должен был попытаться, — Леша тихо вздыхает и делает шаг, но резко тормозит.
Хмурится.
Тень от луны падает на его лицо, и я вижу, насколько сильно оно осунулось, поэтому долго держать контакт не могу — отворачиваюсь. Сжимаю себя руками, тру предплечья. Пусть думает, что мне холодно, а не больно. Не больно. Мне не больно.
— И чего ты хочешь?
— Я хочу…мы можем…блядь… — прикрывает глаза и опускает лицо вниз, а потом шепчет, — Не знаю, могу ли я чего-то вообще теперь хотеть.
— Ну, попробуй. Я же вышла.
Издает тихий смешок и кивает пару.
— Мы можем поговорить?
И послать бы его на хер…господи, как я хочу послать его на хер! Но…
— Да. Здесь.
Поворачиваюсь и отхожу к столу, присаживаюсь за него и отворачиваюсь к окну. Надо же. Люди моего отчима дом буквально вылизали. По всем строгим правилам своей армейской жизни. Даже окна светятся. Если по ним пальцем провести, заскрипят. Сто процентов.
Леша подходит и садится с другой стороны. Даже не так. Он грузно падает на плетеное кресло, съезжает вниз и смотрит в потолок.
Я бросаю на него короткий взгляд, но состояние его так сильно передается мне, что я не могу…не могу долго смотреть. Как на солнце, которое светит. Больно. Глаза режет, в горле встает ком.
Нет, я должна спросить…
— Как ты мог поверить?
Не знаю, насколько вопрос звучит жалким? Градус отвратительных эмоций тут зашкаливает, конечно. И на языке горький привкус разочарования и боли. Но мне правда нужно понять…
Чувствую, что Леша смотрит на меня — не отвечаю. Просто скажи. Просто…господи, просто скажи мне…как ты мог?…
— Все было очень натурально, — звучит его хриплый, низкий голос, и я закрываю глаза.
Ну, конечно.
— Ты же знал, что я тебя…
Нет. Не произнесу этого вслух. Поджимаю губы и жмурюсь сильнее. В глазах печет. В горле режет.
Дыши.
Леша молчит.
Странно, наверно, но я все еще чувствую его состояние, как будто оно мое собственное. Интересно, а он еще чувствует меня?
— Знал. Поэтому я не верил очень долго, но меня…как там она сказала? Правильно обработали.
— Как?
— Я привык ей доверять, — снова звучит его голос, на этот раз еще более надломленный, — Она никогда не говорила прямо. Так. Заискивала. Я теперь только понимаю.
— Например?
— Говорила…мол, наш водитель слишком долго смотрит на тебя. Пригляди, Леша. Вдруг он что-то сделает? Аури — молодая и нежная девочка. Ее нужно защищать.
Он передразнивает свою мать со злостью и яростью, а мне вдруг становится смешно.
Мотаю головой с улыбкой. Конечно, она не радостная. Горькая.
Этой ночью другого чувства не будет, я знаю. Не будет…
— Смеешься, что я был таким идиотом?
Вздыхаю и все-таки смотрю ему в глаза.
Там тонна сожаления. Я вижу ее даже во тьме. Сожаление и боль.
Ему ведь тоже воткнули нож в спину…
Вот так. Оба раненные, оба положившее. Оба с темнотой в груди, от которой теперь никуда не денешься до конца своих дней.
— Да мы оба были идиотами, Леша. Нам против нее…не вариант было выйти в победители.
— У тебя часто болела голова, и ты уезжала домой, — пропускает мимо ушей мою попытку как-то уравнять, хмурится, — Вокруг меня собирались шакалы. Там что-то услышал, здесь. Мама предложила повесить камеры.
— Было видео, да?
— Да.
— И ты не…
— Я не знаю, как отреагировал бы сейчас, Аури. Тогда мне так в башку ударило адреналином, что…блядь, я просто…я не знаю.
— Ты хотел поверить?
Молчит пару мгновений.
— Никогда, и я очень долго не верил.
— Сколько?
— Три месяца.
— Три месяца ты молчал?
— Я пытался разобраться. Мне было дико больно. Я любил тебя безумно, Аури. А там…актриса была пиздецки похожа на тебя. В темноте особо не видно лица, но…потом я говорил с водителем. Бил его, по большей части, и он во всем признался. Перевел еще пару стрелок на других водил и охрану и…
— И вот я шлюха.
— И вот ты шлюха.
Очередная тишина заряжает веранду. Гнетет воздух. Рубит сердце.
Мне все еще больно.
Так странно…
Слегка касаюсь щеки, а на ней все еще есть слезы.
Леша шумно сглатывает.
— Я звонил им.
— Кому?
— Всем, кто указал на тебя пальцем.
— Снова не поверил?
— Нет. Хотел полностью закрыть все белые пятна.
— Закрыл?
— Нет.
— Почему?
— Они все мертвы.
Резко перевожу на него взгляд, Леша серьезно хмурится.
— Все, Аури. Кого-то сбила машина, у кого-то сердце остановилось, но тот, первый…тот гандон-водила. Я говорил с его женой.
— И?
— Она сказала, что он принес домой хорошее выходное пособие, на которое они отремонтировали квартиру и купили машину получше, а через два месяца его зарезали в подъезде. Со спины. Пятнадцать ударов.
Проглатываю горький ком, вставший в горле, и тихо говорю.
— Твоя мама не любит менять сценарии.
— Я не знал про Сэма. К этому отношения тоже не имею, клянусь. И к тому…почему ты уехала тогда. Я никому не говорил, клянусь.
Киваю пару раз.
— Догадалась. Это же унизительно, да? Признаваться, что твоя жена — шлюха.
— Дело не в этом.
— А в чем?
