– Заткнись, пся крев![26] – брезгливо остановил его Кульчицкий. – Ты уже все сказал. Теперь тебе осталось только выслушать приговор.
Однако Курбатов не согласился с ним. У подполковника возникло еще несколько вопросов, по которым остальные диверсанты сразу же определили: возможно, уже сегодня днем им предстоит напасть на колонну пленных, которых водили на железнодорожную станцию разбирать руины разбомбленного вокзала и складских помещений.
И хотя о планах своих Курбатов пока не сказал ни слова, фон Тирбах поспешил поддержать их.
– Освобождение из плена немецких офицеров здесь, в глубине России? По-моему, это произвело бы впечатление даже на Скорцени.
– Не говоря уже об НКВД, – заметил Власевич, – который не поленится бросить против нас целую дивизию, только бы в конце концов изловить.
– Вам никогда не стать легендарным диверсантом, поручик, – сокрушенно покачал головой Курбатов. – Слишком упрямо избегаете оваций. Так сколько пленных бывает в колонне, которую водят по этой дороге на станцию? – вновь обратился к пленному.
– Иногда десять, иногда двенадцать.
– Ладно, двигаемся дальше, на ходу обдумаем ситуацию.
Они стояли на небольшом куполообразном холме, посреди охваченного кольцом старинных дубов кустарника, и отсюда им видны были и часть хуторка из пяти усадеб, превращенного красными в лагерь для немецких военнопленных, и окраина станционного поселка, куда водили группу. Сама же дорога в этом месте как бы пробивала себе путь между двумя возвышенностями, а потому казалась диверсантам почти идеальным местом для засады.
– Какова же тогда численность охраны?
– С охраной туговато. Троих-четверых выделят – и то стонут, – угрюмо поведал пленник. – Их счастье, что немцы к побегам не очень охочи. Это наши, хоть в Польшу их загони, хоть в саму Германию, – все одно бегут. Эти же вроде как рады пересидеть здесь войну: не в тепле и сытости, зато и не под пулями.
– Не может такого быть, – проворчал фон Тирбах, почувствовав себя задетым столь нелестной для немцев характеристикой.
– Чего ж не может? За полтора года, что я при лагерях, считай, только два раза и бегали. Да и то второй убежавший только потому и бежал, что умом тронулся.
– Пленными вы ненавидите нас еще больше, чем на фронте, – вновь возмутился фон Тирбах.
«“Ненавидите нас”, – не преминул отметить про себя князь. – Да наш барон постепенно онемечивается! И еще неизвестно, стоит ли радоваться этому. Но будем надеяться, что против меня он не пойдет. Должны же существовать какие-то нравственные обязательства и у новоявленного барона фон Тирбаха!».
– Тебя как зовут-то, мужик? – вдруг вспомнил он, что так до сих пор не поинтересовался именем красного.
– Федором Лохвицким. Для чего спросил? Перед расстрелом всегда спрашивают, чтобы, случаем, не перепутать, – глаза его слезились и смотрели на Курбатова так умоляюще, что, казалось, они принадлежали не Лохвицкому, продолжавшему довольно спокойно беседовать с ним, а кому-то другому.
– Перед расстрелом тоже порой спрашивают, – признал подполковник. – Только «дел» мы здесь не заводим. Будешь проситься, чтобы отпустил?
– Так ведь не отпустишь?
– Не отпущу.
Лохвицкий страждуще взглянул на Курбатова, на стоявшего за его спиной фон Тирбаха и понимающе кивнул.
– Кто ж вы такие? Скажи уж, коль перед расстрелом. На том свете не выдам, – сдавленным голосом попросил пленный, переминаясь с ноги на ногу. И только теперь Курбатов заметил, что сапоги на нем – с короткими расширенными голенищами. Немецкие, снятые с пленного. Возможно, им же расстрелянного.
– Сам небось тоже расстреливал? – указал взглядом на обувку.
– Как приказывали.
– В таком случае говорить нам, в общем-то, не о чем.
– Колонна! – негромко предупредил Власевич, дежуривший на краю возвышенности. – Подходит к изгибу рощицы.
– Сколько их там?
– Охраны – человек пять. Точно, пятеро. Да пленных – человек десять.
Курбатов теперь уже чуть добрее взглянул на пленного: счастье твое, что не соврал.
– Тирбах, винтовку пленного сюда. Разрядить ее. Сейчас ты спустишься вниз, – объяснял он Лохвицкому, пока поручик выполнял его приказание, – и остановишься посреди дороги, чтобы на несколько секунд отвлечет внимание конвоиров. Как только начнется пальба – можешь бежать.
– Неужели отпустишь?
– Наудачу: не подстрелим – спасен.
К тому времени, когда колонна приблизилась к степной горловине, Тирбах и Кульчицкий уже расположились на противоположном склоне, замаскировавшись в густом подлеске, а Лохвицкий спускался с холма, чтобы внезапно появиться из-за поворота дороги. Власевич, который держал его под прицелом, должен был первым же выстрелом снять командира конвоя.
Все было предусмотрено и рассчитано кроме одного. Спустившись на дорогу, Лохвицкий сразу же крикнул конвойным: «Спасайтесь, засада!» Но этим только привел конвой в замешательство, позволившее первыми же выстрелами двух конвойных убить, третьего ранить. Еще двое залегли на обочине вместе с пленными.
