В ту самую минуту, когда их плот уткнулся в прибрежную корягу, с противоположного берега донеслись звуки выстрелов, и стало ясно, что те двое истребителей, которые спаслись бегством, уже успели прибыть с подкреплением. Правда, судя по выстрелам, довольно жидковатым, всего человек пять-шесть. По тому, как неспешно огрызался карабин Власевича, Курбатов определил, что Черный Кардинал и фон Тирбах успели смастерить плот и находятся где-то посредине реки, чуть выше их по течению.
– К сожалению, мы не сможем помочь им, князь, – раздосадованно молвил Кульчицкий.
– Если они уже на реке, то уйдут.
– Я не стану утруждать вас, господа офицеры, – вновь ожил Радчук. Курбатов решил так и называть его, не мог же он признать, что человек, которого несет по прибрежному склону Дона, не офицер, а всего лишь цыганчук Гуцо. – Вставьте мне в руку пистолет, Кульчицкий, окажите любезность. А еще лучше – пристрелите, как старую цыганскую лошадь.
– Это должны сделать вы сами, – внушающе посоветовал капитан, как только они остановились передохнуть, и вложил ему в ладонь его же пистолет.
Курбатов порывался остановить их обоих, но так и не решился. Прекрасно понимал: Радчука им уже не спасти, а с тяжелораненым далеко не уйдешь.
– Может быть, вместе с документами и кителем штабс-капитана Радчука я перенял и судьбу его, как думаете, подполковник?
– Вы ведь завидовали этой судьбе. Надеюсь, вы не убили этого страдальца офицера.
– Упаси Господь!
– Все остальное, сколь бы тяжко оно ни было, вам простится.
Курбатов умолк и вновь прислушался к выстрелам, доносившимся от того берега. В этот раз карабин Власевича молчал, и Курбатову очень хотелось верить, что Черный Кардинал всего лишь сменил его на самодельное весло. За время их похода князь привык, буквально привязался к этому человеку, поэтому плохо представлял себе группу маньчжурских стрелков без него.
– Так оно и произошло, – простонал цыганчук Гуцо, слушая уже только самого себя. – Так и произошло. Ведь надо же… напиваясь, Радчук, тот, настоящий, Богом сотворенный, всегда плакал и мечтал умереть на берегу Дона. Почему Дона – не знаю. Ведь родом-то был с Украины, откуда-то из Подолии. И вот меня, лже-Радчука, судьба и дьявол обвели вокруг всего мира, через Болгарию, Турцию, Персию, Китай… чтобы погубить на том самом… берегу Дона. Смертельная рулетка, как сказал бы Власевич.
– Послушайте, поручик, – задержал его руку с поднесенным к виску пистолетом Курбатов. – Слово офицера, что никто не узнает о том, что мы только что слышали от вас. Даже Тирбах и Власевич. Для всех нас, для всего белого офицерства, вы погибли на Дону как офицер, штабс-капитан Радчук.
– Признателен, князь. Это по-офицерски. Просить не решился. Но по-божески, а значит, по-офицерски, – сухим щелчком спускового крючка поставил он точку на исповеди длиной в сумбурную, преисполненную лжи и опасностей жизнь лже-Радчука.
К тому времени, когда фон Тирбах и Власевич переправились на правый берег Дона, Курбатов и Кульчицкий уже похоронили Радчука на склоне небольшой возвышенности. Встречая плот своих соратников, Кульчицкий сообщил им, что Радчук покончил жизнь самоубийством и, немного помолчав, добавил:
– Я поступлю точно так же.
– То есть? – не понял его Курбатов.
– Хочу, чтобы вы знали… Я смою свой позор, как надлежит смывать его дворянину.
– Прекратите, капитан, – недовольно поморщился Курбатов. – Мы пришли сюда, чтобы сражаться, а не стреляться по всякому глупому поводу. Плот столкнуть по течению. Уходим. К утру мы должны быть километрах в двадцати отсюда.
– Вы говорите, как обязан говорить командир. Но мой позор – это мой позор. И не сомневайтесь, что смою его, как только достигну границы Польши. У первой же польской деревушки, – негромко заверял Кульчицкий, приноравливаясь к заданному Курбатовым темпу ночного марша. – Клянусь честью дворянина, у первой же польской…
– Зачем так долго томить душу? – саркастически поинтересовался шедший вслед за ним фон Тирбах. Ни путь диверсанта длиной в несколько тысяч километров, ни ежедневный риск, ни храбрые налеты на воинские объекты так и не сдружили этих двоих людей – вот что больше всего удивляло сейчас подполковника. Тем более что он тоже несколько раз пытался погасить пламя их раздора.
Но что поделаешь: Кульчицкий не желал признавать возведение Тирбаха в бароны, в то время как фон Тирбах терпеть не мог в нем «аристократствующего поляка». И вообще Курбатову показалось, что чем ближе они подходили к линии фронта, к Германии, тем отчетливее проявлялись в словах и поступках фон Тирбаха арийский дух, его непонятно из чего произраставшая великогерманская нетерпимость к унтерменшам. И хотя самого Курбатова это, очевидно, до поры до времени никоим образом не касалось, все же он начал призадумываться: как поведет себя этот человек, когда окажется в границах рейха?
