Если бы знали тогда в милиции о его смятении! Знали бы, что за первым убийством может последовать еще много десятков. Смею утверждать: и не хотели они этого знать. Уже давно стало правилом: отбрасывать все попутное, брать только то, что похоже на искомое. Дело «Лесополоса» показало: если доводить какое-то направление до конца, то попутно раскрываются десятки, сотни преступлений по делам, в которых в свое время следователи зашли в тупик. Займись они тогда Чикатило поплотнее, не было бы трагедий и этого ужаса, продолжавшегося многие годы. Одно маленькое усилие — и стало бы ясно, что в психическом плане наступило раздвоение личности Чикатило. Один — хороший семьянин, добытчик, работник, общественник. Другой — сексуально озабоченный: пристает, прижимается и женщинам, подглядывает в туалетах, его уже узнают. Но нет системы работы с такими больными. Это считается «стыдным», недостойным того, чтобы информировать какие-то службы. Соседки Чикатило видели: гнался за девочкой. Рядом была убита Лена. Должен бы был встревожить этот случай, тем более женщин, матерей. Не встревожил. И завуч школы, должностное лицо. Ее обязанность, самая прямая — защитить вверенных ей детей от маниакальных действий неизвестного человека, избравшего школу, в которой она работает, объектом для своих упражнений. Но и попытки не сделала. Даже после убийства в соседней школе.
Но почему же Чикатило, уже признавшись в убийстве, которое ему не предъявлялось, не говорил сразу всей правды, запутывал следствие. Он подтвердил это и объяснил своим беспокойством за безопасность семьи. 5 августа 1991 года, через девять Месяцев после первого показания по этому делу, он признается:
Еще одно проявление неоднозначности человеческой натуры.
«У меня просьба к суду есть. Не надо его приговаривать к смерти. Не надо. Пусть будет 15 лет. Пусть меньше. Но тогда из казематов КГБ, где его так долго прячут, он попадет к нам… Мы повторим все, что ты делал с нашими детьми. Чикатило, мы все повторим. И ты все, по капельке, почувствуешь… Как это больно».
В этот день, 14 августа 1990 года, у Чикатило на душе было неспокойно. Вчера приходили из домоуправления, начали нудить: ты, дескать, опять захламил соседский двор, нет с тобой сладу, чуть что — Горбачеву пишешь… Житья от тебя в Шахтах, говорят, не было и в Новочеркасске надоел всем своими жалобами. Комиссия за комиссией… А сам-то, сам…
И все в таком духе. Развезли… Он чувствовал себя подавленным, униженным, втоптанным в грязь. «Почему они все постоянно позволяют себе смешивать меня с дерьмом?» — думал он.
Наконец взял конверт, заклеил, положил на табуретку, придавил книжкой, сел, подождал, чтоб лучше клей схватился. Он снова писал в Москву, жаловался на работников домоуправления: небось за взятки стараются. Если не выведу на чистую воду, так пускай хоть покрутятся… Распоясались… Душевное беспокойство нарастало. Надо бы снять это ужасное, давящее, гнетущее состояние. Мысли о письме немного отвлекали, надо было продумать, как его отправить. Новочеркасской почте он не доверял: перехватят, потом еще ухмыляться за спиной будут. Что, дескать, съел? Нет, из Ростова надежнее. — «Отправлю с Главпочтамта заказным», — подумал, вставая. Из Новочеркасска в Ростов он отправился привычной электричкой. Успел походить по Ростову, надумал было съездить в автомагазин, посмотреть запчасти для своего «Москвича». Однако похоже было, что пока доедет, магазин успеет закрыться на перерыв. И Чикатило решил возвращаться домой. Что ему было всегда известно, так это расписание электричек, которые для него — дом родной. На вокзал он прибыл вовремя, поезд тоже тронулся по расписанию…
