Центральная задача периода следствия — работа с Чикатило в качестве специалиста, начавшаяся 29 ноября 1990 года и завершившаяся 25 января 1991 года. Я понятия не имел, что кто-то задержан, когда меня неожиданно срочно вызвали из клиники утром 29 ноября. В штабе следственной бригады объяснили, что задержан человек и все убеждены, что это именно тот, кого столько лет искали. Но ситуация тупиковая — он не раскрывается, прямых улик против него нет, а уже идет 9‑й день его содержания под стражей. Именно тогда я впервые узнал о роковом для следствия значении этого срока. Поэтому обращаются за помощью к психиатру, уже давно работающему в этом деле.
Работа началась и потом проходила в кабинетах Следственного управления КГБ. Костоев поставил ряд актуальных для него задач, которые мне приходилось решать и ранее при работе с подозреваемыми: тот ли это человек, которого столько лет ищут, совершал ли он инкриминируемые ему убийства, какие и где, каким способом уводил свои жертвы, почему они за ним шли, когда и как начинал свою агрессию, что, в какой последовательности и зачем с этими людьми делал, куда девал пропавшие вещи, и еще многое… Так как это была не первая подобная работа (первая с Костоевым, но не первая по ходу расследования дела), я поставил те же условия, что ранее оговаривал с Бураковым. Эти условия — морально-этического свойства. А именно: я врач, а не следователь, а посему получать признательные показания от подозреваемого не должен; работать буду не под протокол, а с глазу на глаз с ведением только своих собственных записей; если преступником окажется Чикатило, его признания, данные мне, не должны использоваться против него, ведь речь шла не о допросе, а фактически — исповеди. Условия были приняты.
Итак, 29 ноября я работал с Андреем Романовичем вдвоем с утра (примерно с 9.30) и до позднего вечера с перерывом на обед. Да и работа закончилась не потому, что мы устали, а из-за строгого исполнения в тюрьме КГБ, режима дня.
