В самом начале беседы я, в соответствии с законом, представился как врач-психиатр, дал ему свою визитную карточку, рассказал о своей работе с милицией и о работе над портретом (который был представлен нам Костоевым, лежал на столе, и мы несколько раз возвращались к его отдельным фрагментам). В подобной работе есть принципиальные тонкости, о которых я не хотел бы говорить на суде. Уже и середине первого дня Чикатило впервые в жизни рассказал о том, что с ним происходило, как это начиналось, как случилось первое убийство, как это мучило его, о своей тяжелой жизни и о многом другом (ксерокопию записей того дня передаю в суд). Вечером, завершая работу, я высказал свою точку зрения, сказав, что считаю все случившееся болезненным расстройством (об этом я сказал тогда Костоеву, в своей точке зрения убежден и сейчас). Тогда же обещал, что если суд сочтет необходимым прибегнуть к моей помощи, я постараюсь и в суде объяснить механизм поломки его мозга и психики. Обещал выполнить его просьбу и объяснить все это членам его семьи, которые также являются жертвами его преступления, только незарегистрированными. А семья — одно из немногих, чем по-настоящему дорожил Чикатило. Я был свидетелем того, как он плакал, получив 30 ноября первую записку от жены. Рыдая, он искренне сокрушался оттого, что причинил столько горя своим близким. Эта работа помогла ему преодолеть внутренние психологические препоны, и со следующего дня, насколько мне известно, он начал сотрудничать со следствием. Однако это сотрудничество не было беспредельным. Возникала необходимость в обсуждении принципиально новых, необычных явлений, и он опять замыкался. Например, когда следствие дошло до выяснения судьбы пропадавших вырезанных органов. Сразу хочу высказать убеждение: Чикатило не уклонялся от сотрудничества со следствием, во всяком случае, по тем проблемам, в решении которых участвовал я. Здесь препоны иного, психологического свойства, лежащие внутри него самого.
